И правда в том, что, потому как начинается выдавливание войск ВСУ, Наде скоро придется двигать к границе… И оставить мысль о взятии АЭС.
В то время как мстительная Надежда запускала дроны с дедовского подворья, Олег, подавленный ситуацией, отошел в Железное, сельцо неподалеку от границы, и был совсем один среди украинских военных и наемников, глядящих на него подозрительным взглядом. А потом они все окопались в лесу за Железным.
Пока Олег выполнял обязанности медика в лесном госпитале, куда подвозили раненых, тех, которые не сдались, он часто слышал от связистов печальные речи: поможет ли им белый флаг? Вряд ли. За то, что штурмовики творили по пути от Суджи, русские пленных вряд ли примут.
Раненых было немного. Сухой и теплый август перетек в такой же сентябрь, только немного запахло сухой листвой и увяданием – да трава стала шуршать грубо и ломко, а не шелестеть, как летом. Убитых никто не собирал. Олег молчал и старался меньше говорить. Статус его был пока шаток. Хохлы верили Наде, которая высокими фамилиями оперировала в своих убеждениях верности Олега, но все-таки присматривались к нему.
Раненых Олег подлечивал, но их было мало. Тяжелых бросали под дронами, и русские военные забирали их в свои госпиталя. Иногда выползал какой-нибудь минно-взрывной, тогда Олег сразу ощущал свою нужность.
А легкие раненые сразу возвращались в строй, подавленные тем, что не видят смысла сидеть в полукотле под очень такой неслабой опасностью быть заваленными морпехами.
21
Последняя встреча Ники и Никиты, еще зимой, была случайной и быстрой. Ника ехала из Луганска на машине, в январе Олега перевели под Суджу, в погранчасть. Никита уверял, что там спокойно, если, конечно, сравнить с другими направлениями. Перед Новым годом погиб сын Никитиного сослуживца, тоже контрактник, который рвался на войну, и это укрепило решение Никиты оградить Олега.
Да, там, под Суджей, словно все было спокойно. И все в управлении генштаба были уверены, что граница на замке. Ну, может быть, кроме тех, кто имел ключи от этого замка.
Ника умоляла послушать ее и не принимать никаких скорых решений. По телефону было эту проблему не решить, поэтому Ника поехала сразу в Луганск. Но Олега она там уже не застала. И телефон его был не абонент. Олег выдвинулся в сторону Курска.
Ника в ужасе, понимая, что сейчас от тревоги влетит куда-то в обочину и дальше, набрала Никиту, остановившись в крошечном придорожном мотеле перед Ростовом. Заросший бородой иноземец, заправляя «Делику», косился на Нику.
– Бензинка… Карашо…
– Дизель замерзает в полях, – коротко сказала Ника и, купив на заправке круассаны и пачку чая, поехала парковаться.
В мотеле было тихо. Не обнаружилось этих вечных шароёбистых водил длинномеров.
Кажется, ей даже обрадовались.
– Военные только спят… Волонтеры столичные. Слабые, не доезжают без перерыва, – пожаловалась крашенная в желтый блонд немолодая женщина на ресепшн.
Ника покивала, взяла ключи и поднялась на второй этаж. Фрау Холле в этот час начала уборку там, наверху, и пошел снегопад такой, что плохо было видно машину на парковке.
Никита оказался совсем недалеко, но не один. И нельзя было ему надолго отрываться, но не увидеться они не могли.
Никита через час приехал на машине к мотелю.
Ника не видела его несколько месяцев и снова переживала эту встречу, как шторм. Нет, Никита сразу сказал, что Олег под присмотром. Успокоил ее. Уравновесил.
– Увиделись? – спросила Ника, обнимая Никиту возле дверей, запорошенного хлопьями снега, таявшего на его лице и жесткой щеке.
– Нет… Нет… – почти с отчаянием выдохнул Никита, хватая Нику и целуя ее короткими неглубокими поцелуями.
– Все мое самое… самое прекрасное… Мое прекрасное… – шептал он.
От Никиты шел стойкий дух алкоголя. Ну конечно. Пил… А сколько пил?
У Ники тоже комнатка, и окно, и дымящийся на столе чай скоро поехали перед глазами в сторону, закружились и опрокинулись. Из эталонно черного мрака летели и разбивались об окно накрошенные небесными мельниками снежинки, грубые, рваные, неаккуратно скомканные от удара о стекла, под прямым углом, словно птицы грудками, и стекали вниз, тут же под своей тяжестью оплывая и растаивая.
Потом они смеялись под пыльным общественным одеялом, руки их сплетались вместе, и Никита постоянно забывал про протез, путался в сильно отросших волосах Ники, а эти волосы застревали между соединениями фаланг, и Ника, изящно откинув голову, хохотала, чтоб не зарыдать от печали, что это, может быть, их последний раз, что пора стричься, уже надо. А вдруг война будет еще год, два… Обет ведь можно забрать назад.
– Не дам стричься… – шелестел Никита и будто хотел ее всю захватить и унести с собой, чтоб надолго хватило.
Снег был бешеный, выхлопной.
Не слыша этого хлопотания, Никита лежал молча, положив руку Нике на живот. В свете фонаря, рвущегося от снежных птичек, по телу Ники бежали пятна теней. Потом по Никите они бежали, и по стенам, и по полу, будто обрела движение давно замершая планета и с чуть слышным скрипом начала опять делать новые повороты вокруг своей звезды.
– Тебя ждут внизу? – спросила Ника.
– Ждут… – кивнул Никита.
И наконец они вернулись в реальность.
– Почему ты не доехал до Олега? У тебя было столько времени!
Никита встал и начал одеваться, пощелкивая о пуговки и кнопки металлическими пальцами. Ника заметила, что Никита устал. Что у него странный взгляд, что он заметно похудел, стал более сухой какой-то.
Он не сразу ответил. Уже одевшись, сел на стул у стола и хлебнул остывший чай.
– Чифиришь, душа моя… Посадишь сердце.
– Долго ли ему осталось.
– Надо еще внуков вырастить.
Ника зажгла и подала ему сигарету. Никитина здоровая рука подрагивала.
– Как же я заколебался… Как я… заколебался.
– Но ты мне не отвечаешь. А надо, чтобы ответил.
– А ты мне не прокурор. И не контрразведка.
– Ну да, конечно, Никита. Я мелкий шнырь. Глаза слепых.
– Разведчик в мирное время может работать вором или разбойником.
– Юмор у тебя как у юргинца, так и западает за поясок.
Никита смерил Нику взглядом. Она тоже была после короткого их свидания слишком сейчас земной и местной. Конечно, он позволил себе сказать это непечатно.
– Теперь про Олега.
Ника села напротив в простыне, как тень, поджав замерзшие ноги.
– Я все пропустил, – сказал Никита непечатно еще раз. – У меня есть сын, которого я не знаю… И которого я боюсь. Это единственное, чего я боюсь. Что он скажет: а где ты был? Бать, где ты