Никита подошел к ограждениям и толкнул ногой один зуб.
Зуб упал.
Никита толкнул второй зуб, и он тоже упал. Непечатное слово слетело с губ Никиты.
Он принялся опрокидывать зубья, и они все оказались пустотелыми. Легкими.
Никита еще постоял, растерянно глядя на полосу этих зубьев, уходящую в сторону кордона.
Вопросов было больше, чем ответов. Никита сел на берегу ждать Зайца, но козы его атаковали своим вниманием до такой степени, что пришлось некоторым надавать пинков, и, чтобы поверить в увиденное, он пошел назад, к засыпанному рву.
Никита, гоняя слепней левой рукой, приложил правую ко лбу, прикрывая солнце, и застыл на несколько минут, не понимая: кто мог засыпать ров? Для чего? И еще он отметил, что зря не взял с собой телефон.
Это было пастбище, давно заросшее, которое в прошлом году взял себе арендатор, чтобы распахать и засеять, но пока не смог этого сделать, военные здесь возводили заградительную черту и арендатора попросили не портить им жизнь.
Чуть дальше, выше по течению, по мосту на другой берег переправился экскаватор и трактор, арендатор привозил на лодке Люшку, и тот потихоньку заготавливал сено, а заодно расправлялся с молодыми деревцами, начинающими засеивать сытные угодья.
А щебень привозной, явно с райцентровского стройдвора.
Пока Никита делал выводы и соображал, как это доложить, в протоке послышался слабый плеск.
Никита нырнул в прибрежный куст. Отсюда было хорошо видно, что плывут на лодке высокий носатый дед и какой-то татуированный парень, темноволосый и с аккуратной бородкой.
Парень фотографировал на телефон берег, а дед о чем-то балакал. До Никиты доносились отрывки фраз. Перед заграждениями они оба высадились из лодки, чуть вытянув ее на берег, побродили по щебню, и парень снова несколько раз сфотографировал дорогу.
– Тут вин хорошо засыпал… Дуже добре.
– А там есть мины чи нема? – спросил парень.
– Ниии… Немаэ. То вони тильки зубы поставили. Немаэ там ничого.
– Ну хорошо… Я тут уже дойду до хаты.
Дед и парень обнялись и разошлись. Дед пошел к обрывчику и, спрыгнув в спрятанную у берега лодку, толкнулся шестом, а парень довольно быстро исчез в высокой траве за зубьями.
Никита вспоминал этого деда: чей он? Когда он его видел? Что делали тут эти двое, а главное, за кем бежать, что делать?
И как плыть домой с одной рукой, а в другой держать шмотки…
Никита пошел по берегу, встречая по левую руку таблички «Мины», и, найдя кусок гладкой проволоки, свернул ее вдвое.
До встречи с Зайцем было еще долго, и Никита стал обходить периметр между рекой и первой полосой зубьев, упирающихся в красивую кучу белого щебня, сверкающего на солнце.
До самой этой кучи зубья были пустотелые, а дальше попадались и настоящие, тяжелые. А вот мин не было.
Мин не было вообще! Никита шел мелким шагом, исследуя проволочным щупом мягкую почву. И ничего! На протяжении двадцати метров он пару раз попал в твердое, бросился руками разрывать, и это были жестянки и бутылки, еще советские, брошенные тут еще в те времена, когда в этом месте была маленькая паромная пристань для доярок, которых с того берега переправляли для дневной дойки пасущихся на этом вольном лугу коров.
Ничего! Двадцать метров пустоты!
Никита сел около горы щебня и даже почувствовал, что у него лоб намок под бейсболкой, что это просто какая-то странная история, странная, чудная!
Деда он так и не вспомнил, а вот парень был ему знаком. Да, пожалуй, это ветренский… Никин родственник… Да, это он! В прошлом году забухал, просил устроить его в Москве на работу.
Ника ему отказала, и он перестал выходить на связь. Говорили, что перебрался в соседний район, работает в «Пятерочке». И это старшина-североморец! Можно понять человека, у него три девчонки, сам всю жизнь в охране вахтой… Но вот так-то зачем? Нельзя было ошибиться… Это он самый, Николка Бударин. А дед незнакомый.
Но Никита был так обеспокоен, что решил все оставить на этом берегу и плыть без вещей, не дожидаясь лодки.
Заяц, забирая коз, забрал и его вещи и отдал Ёше. Но вечером Никита уже поехал в район – задавать вопросы местному военкому. А наутро выехал в Москву.
3
В Надеждино была большая проблема с мальчишками. Все они не нравились Нике своими мелкими недостатками. Например, Виталь и Олежка были какие-то лупоглазые, у Сэра, как еще называли Сережку Берёзова, были кривые ножки, Попенок Николай Третий слишком смугл и курчав. Колян Вершина тоже мелкий, хоть, конечно, у него фисташковые глаза и словно вырезанные из бархатной бумаги губки.
Никита не обращал до поры на Нику никакого внимания. Дальше по улице жил Леха Буравок, но Леха был деревенский со всеми вытекающими последствиями.
Бабушка присмотрела Нике Сережку Берёзу. Сэр – нос с конопушками, но выглядел очень мило. Жил далековато, но приезжал к Нике так часто, что она пряталась.
В селе работал клуб, но Ника боялась туда идти. Мальчишки-соседи напугали, что увезут соседские ветренцы или гордиевцы, и она так и не ходила туда ни разу.
После уже выяснилось, что ее обманывали, чтобы оставить при себе.
Прослонявшись до вечера, ребятня обычно или зависала в леске, катаясь на гигантской тарзанке, привязанной к тополю, либо играя до полуночи в «мафию», либо катаясь на великах по буеракам до свинарни, где огромные пыльные свиньи с девичьим визгом встречали гостей, тыкаясь пятаками в проволочную загородку.
Собираясь в леске на вечерние карты за старым серым столом, ребята ждали ночи, потому что потом Ника отправлялась спать, а они шли на блядки.
Виталь шел на хутор к Наташе Свинаренко, Олежка к Виталине Дорошенко, а Сэр, Николай Третий и Береза – в клуб за люлями.
Трусоватый Сэр вечно тикал по репяхам и крапиве от ветренцев.
Другие тоже бежали мелкой россыпью. По старинной традиции ветренцы-парни женились на надеждинских девках.
Годам к семнадцати Ника пересилила себя и стала гулять вместе со всеми. А в восемнадцать уже ездила на мотоциклах с друзьями даже до райцентра.
На свадьбе Виталя ее увидел Никита. В то время он уже учился в городке на фельдшера, был надменен и только и делал, что спьяну клацал зубами да развлекал всех анекдотами. Девки из Надеждино не очень любили Никиту