– Как бык! Вы слышите, господин редактор? Так и напишите в своих газетах: он здоров как бык!
Г-н Лалуэт же тем временем находился в совсем другом месте. Он просто потихоньку сбежал из собственного дома, поскольку слава докучала ему как раз в тот момент, когда он более всего нуждался в одиночестве, чтобы еще несколько раз повторить напоследок свою выдающуюся речь. Рано утром, еще до рассвета, не будучи никем узнан по пути, он перебрался в дом к одному родственнику своей жены, который держал лавчонку на площади Бастилии. Там на втором этаже имелся даже телефон, который любезный родственник предоставил в полное распоряжение г-на Лалуэта. Наличие телефона дало г-ну Лалуэту возможность, не смущаясь расстоянием, отделявшим его от жены, читать ей (а ей слушать) самые сложные периоды этой замечательной речи, автором которой был, к слову сказать, сам г-н Ипполит Патар.
Он (г-н Патар) явился, как это было условлено, в лавочку на площади Бастилии около шести часов вечера. Все, казалось, шло наилучшим образом, пока в беседе между двумя коллегами не произошел следующий небольшой инцидент.
– Мой дорогой друг, – говорил г-н Ипполит Патар, – вы можете гордиться – никогда еще под куполом Академии не бывало столь торжественного и овеянного славой заседания! Академики будут присутствовать в полном составе! Вы слышите: в полном! Все без исключения собратья хотят своим присутствием засвидетельствовать чрезвычайное уважение, которое к вам питают. Все как один заявили, что непременно явятся на заседание, даже сам великий Лустало! А ведь этот великий человек так занят, что не побеспокоился ни ради Мортимара, ни ради д’Ольнэ, ни даже ради Мартена Латуша, хотя избрание этого последнего вызвало его живейшее любопытство.
– Ах, вот как… – промямлил на это г-н Лалуэт, сразу как-то сникший, – там будет и господин Лустало…
– Он взял на себя труд лично написать об этом.
– Очень любезно с его стороны…
– Да что с вами такое, мой дорогой Лалуэт?
– Ну… да… То-то и оно! – отвечал г-н Лалуэт. – О! Может, конечно, ничего такого и не было… но я, может, вел себя с великим Лустало не очень-то…
– Как так «не очень-то»?
– Ну… в свое время я его посетил… как раз перед тем, как выставить свою кандидатуру. Я к нему приехал, чтобы спросить, стоит ли верить в Тайну Тота и во все эти бредни по поводу смерти Мартена Латуша. Он меня поднял на смех… весьма решительно. И мнение этого великого человека, хоть и было высказано в выражениях несколько… необычных… даже грубоватых, что меня порядком шокировало… так вот, это мнение во многом повлияло на мое решение выставить свою кандидатуру в Академию.
– Ну, полно вам! Совершенно не вижу, из-за чего тут беспокоиться.
– Погодите, господин непременный секретарь, погодите! Когда я окончательно выставил свою кандидатуру, я ведь должен был нанести официальные визиты всем академикам, верно?
– Разумеется! Этим обычаем нельзя пренебречь, не дав тем самым доказательства своей исключительной неучтивости! Тем более, что Академия не поколебалась первой пойти вам навстречу, осмелюсь напомнить, мой дорогой господин Лалуэт!
– Ну да, да… конечно, это ужасно невежливо по отношению к человеку, который в некотором роде имел право на официальное знакомство со мной… Но только я так и не нанес визита великому Лустало.
Г-н Ипполит Патар подскочил.
– Как?! Вы не нанесли визит великому Лустало?!
– Честное слово, нет!..
– Но… господин Лалуэт… вы пренебрегли всеми нашими традициями!
– Увы, я сознаю это…
– Это меня удивляет… Такой человек, как вы… вы… Вы же оскорбили Академию!
– О! Господин непременный секретарь, я вовсе не хотел…
– Однако сделали это! Так почему же вы, господин Лалуэт, не удосужились нанести визит великому Лустало?
– Я сейчас вам все объясню, господин непременный секретарь… все объясню. Это из-за Аякса с Ахиллом! Из-за этих громадных собак, которые меня до смерти перепугали, и еще из-за Тоби, того великана… У него, знаете, такой вид, что не больно-то успокаивает!
Г-н Патар издал некое «О», выражавшее несказанное изумление.
– Вы!.. Вы!.. Такой храбрый человек!
– Всякими выдумками меня, конечно, пронять нелегко, но вот действительности я порой побаиваюсь… Посмотреть только на их здоровенные клыки… И еще я слышал крики!
– Крики?
– Да! Сначала собаки выли, как по покойнику, а потом раздался душераздирающий человеческий крик! И не один раз.
– Душераздирающий человеческий крик?
– Ну да. Ученый-то мне сказал, что это, дескать, мародеры, наверное, подрались на берегу Марны… Но честное слово, кричали так, будто кого-то живьем резали! Места там пустынные… Дом на отшибе… Так вот и вышло, что я не осмелился поехать туда еще раз.
При этих последних словах г-н Патар уселся за стол, вынул железнодорожное расписание и бегло его просмотрел.
– Едем! – сказал он.
– К-куда?
– Как куда? К нему, конечно, к великому Лустало! Поезд через пять минут. Так, по крайней мере, будет полбеды – ведь официально вы станете академиком только завтра.
– Ба! – воскликнул г-н Лалуэт. – Так вы со мной? Тогда я не прочь! С вами – пожалуйста! Вы их хорошо знаете, этих зверюг?
– Да, да… конечно. И великана Тоби тоже.
– Тогда – браво! Заодно там и пообедаем, в Ла Варенне, в привокзальном ресторанчике, пока будем ждать обратный поезд.
– Если только нас не пригласит к обеду сам великий Лустало. Что вполне вероятно, если подумать.
И они стали было спускаться, чтобы бежать на ближайший, Венсенский вокзал.
Тут раздался телефонный звонок.
– Должно быть, госпожа Лалуэт, – предположил новоиспеченный академик. – Скажу ей, что мы пообедаем за городом. – Он бросился к аппарату и сорвал трубку.
Телефон помещался в самой глубине комнаты, под маленькой электрической лампочкой. Была ли в том вина электрического света, произведшего столь странный эффект, или же в трубку было сказано нечто такое, что потрясло беднягу, но г-н Лалуэт совершенно позеленел. Г-н Патар, наблюдая это явление, обеспокоенно спросил:
– Случилось что-нибудь?
Г-н Лалуэт бессильно повис на аппарате.
– Не клади трубку, Евлалия… надо, чтобы ты повторила это господину непременному секретарю.
– Что такое? – спросил, вздрогнув, г-н непременный секретарь.
– Письмо! От господина Элифаса де ла Нокса! –