Точнее, в закат бы свалила я, а он преспокойно бы продолжил свою практику, забыв про строптивую пациентку как про страшный сон. Мама меня все еще обнимала и гладила по головке.
Так мы с ней, должно быть, просидели бесконечно долго. Ну, как же так…
— Ну, хватит, дочка, ты чего так разнервничалась? Это же не стоит твоих слез! — сказала она.
Вот в этом была вся она. Сначала, несмотря ни на что, поддержка и опора, а потом уже все остальное. Даже выяснять не стала, кому голову крутить и навоза насыпать под дверь.
Мы прошли в кухню, я сразу же достала мороженое. Шоколадное, с крошкой. Мое самое любимое! Законный повод обожраться до больного горла. Тем более, что теперь болеть можна-а-а-а…
Опять завыла пуще прежнего. Мать косилась на меня, терпеливо ожидая, пока я не проорусь. Даже странно стало, чего это она так? Обычно сразу как сядем расспросы да выяснения.
Поэтому я, когда закончила изливать литры слез, вопросительно на нее посмотрела:
— И даже не спросишь?
— А что спрашивать? С доктором своим поругалась. У него, видать, тоже кризис, раз ты не к операции готовишься. Ничего, помиритесь.
— Чего-о-о-о?! — непонимающе уставилась на нее я.
Не могла поверить своим ушам. Она о чем вообще?! Это как называется? Я точно не ослышалась? Вылупила на мою дорогую родительницу глаза.
И только сейчас заметила то, на что не обратила совершенно никакого внимания сначала. Мать моя выглядела весьма необычно. На ней было платье!
И не рабочий летний наряд в цветочек, нет. Сейчас это было элегантное и даже, я бы сказала, дорогое нечто, что ей безумно шло. Да и передник был праздничный.
Вытянула шею, разглядывая за ее спиной накрытый на двоих стол. И вазу. Большую такую вазу посередине стола. Без цветов. Но, судя по аромату, цветы тоже были.
Повернула голову вбок, разглядывая обстановку такой знакомой и одновременно нет кухни. За своими переживаниями я не заметила очевидного: у матери тут, по ходу, свидание намечалось.
— Хоть бы рассказала, что ли, — буркнула я, добавив. — И через сколько ждать гостя?
— О, мороженое ты доесть успеешь! — как-то очень буднично ответила она, улыбаясь.
Мы обе замолчали, что даже нервировало. При этом неловко было только одному человеку, и это была не мама. Вот как у нее это так получалось? Негромко спросила:
— Ну, и?
— Ты же хотела поговорить про то, почему приехала посреди недели с годовым запасом мороженого? — уже более мягко спросила она.
— Хотела. Но сдается мне, тебе не сильно интересно, — неожиданно даже для себя самой обиженно сказала я.
При этом так удивленно посмотрела на мать. Вот это я выдала. Фу-фу-фу, Оксана! Стало противно от себя самой. Моя мамочка — самая лучшая, и столько лет потратила на меня, что абсолютно тоже заслужила свое личное счастье. Искренне сказала:
— Извини, что-то меня повело. Я рада за тебя!
— Да просто ты все еще молодая. Это эмоции, тем более, судя по всему, не только у тебя. Я готова поспорить, что вы уже поняли, что вас тянет друг другу, и он, скорее всего, запутался или даже испугался. Мужикам всегда надо больше времени, чтобы понять. Ну, и заодно он из-за этого побоялся делать тебе операцию. Потому что одно дело — оперировать пациентку, а другое… — и она многозначительно посмотрела на меня.
Ну, вот как у нее это получалось? У меня разом отлегло от сердца. Я порывисто обняла ее, а она меня. В этот момент окно осветили фары авто. Спохватилась:
— Ой, побежала я. Хорошо посидеть.
Мать сняла передник, улыбнулась и убрала едва начатое мороженое. Затем спокойно и мягко ответила:
— Спасибо! Все будет хорошо, доченька!
Я ей кивнула, выбегая на улицу. Там практически нос к носу столкнулась с огромным представительным мужиком. Оглядела его и важно кивнула. Тот ответил тем же.
— Вечер добрый, берегите ее, — тихо сказала я, торопясь на автобус.
— Конечно! Валера, довези девушку, куда скажет, — обернулся он к водителю, который доставал из багажника, ну, очень крутой тачки просто огромный букет ромашек.
Я поблагодарила и села в машину. А что тупить-то? Тем более, судя по цветам, этот товарищ найдет путь к сердцу моей мамы.
Глава 28. Андрей
— Я смотрю ты решил утопить печаль в чае? — вышел из-за ширмы Деметрий.
— Нет, он думает, что теперь жизнь — боль, а Аргентина — Ямайка все еще пять-ноль, — материализовался за ним Рома.
— Нигде от вас не спрячешься, — буркнул я. На что получил справедливое:
— Ну, да, ну, да. Прятаться в нашем любимом ресторане за нашим привычным столиком это сильно. Мы с Демой с ног сбились искать тебя, друг.
Я поднял глаза на этих хохмачей. Ну, да, я по привычке приехал на старое место. Ну, а куда надо было с такой ситуацией? На северный полюс? У меня жизнь под откос шла!
Придвинул к себе облепиховый чай. Когда у тебя в расписании куча работы, то расслабляешься ты тоже самым проверенным способом. Горестно вздохнул, на что тут же получил от Деметрия:
— Ну, я смотрю, тут тяжелый случай. Просто страдание высшего уровня. Напомнишь хоть, несчастный ты наш, кто умер-то?
— Моя адекватность, — буркнул я.
Вот как им объяснить, что у меня в жизни сегодня случился коллапс? Я впервые за карьеру не смог пойти оперировать человека! Потому что… Потому что понял, что я боюсь все испортить!
А вдруг я сделаю ей нос неидеально? А вдруг ей не понравится, и всю оставшуюся жизнь я буду вынужден встречать упрек во взгляде? Кстати, об этом…
После того как я понял о наличии большой задницы с операцией Оксаны, вопрос о том, что я собрался с ней дальше делать, отпал сам собой. Забираю эту невыносимую женщину, чтобы она не отравляла жизнь кому-то другому.
Парни присели, и Роман, словно читая мои мысли, спросил:
— Ну, я так понял, Галя, у нас отмена случилась именно из-за того, что кое-кто все-таки признал факт наличия чувств?
Посмотрел на него как на самого невыносимого человека на земле. После Оксаны, конечно же. Вот что ему не сиделось, а? А еще друг, называется.
— Нет, конечно. При чем здесь это? Просто я понял, что не могу все сделать идеально, а