Позади была Сирия. Ад Аль-Холя и не только его — с колючей проволокой, криками по ночам, детьми с ножами в руках и женщинами, которые били своих же. Тоскливые, печальные глаза Свена, когда она, стоя у ворот лагеря, сказала: «Я ухожу из твоей группы». Он не спорил. Только кивнул. Потом — бумаги: заявления, подписи, объяснения координатору, споры с бюрократами в Женеве, которые требовали отчётов. И вот она снова здесь. В своем убежище, спрятанном в маленькой альпийской деревушке.
Свободная и пока понятия не имеющая, что со свободой делать.
Выключила воду, вытерлась насухо и вышла в просторную гостиную. Налила себе кофе и взяла в руки телефон.
Гудок, второй, третий, и наконец, счастливый визг сестры, слегка резанувший ухо.
— Ты вернулась! — Зарема и не думала скрывать радости.
— Да, — Алия невольно улыбнулась, падая в кресло и складывая ноги на табурет.
— Ты дома? В Зальцбурге?
— Угу, — Лия отпила кофе. — Ты сама где?
— В Вене. На конференции дизайнеров, как и планировала. В Hotel Sacher, знаешь, тот, с тортом. Я так рада, что тебе удалось вырваться ко мне. Лия, встретимся?
— Для того и звоню, — отозвалась Лия. — Я приеду к тебе вечером. В котором часу заканчивается твоя панель?
— Официально в семь, но я выскользну пораньше. Жду тебя в лобби.
— С тортом? — рассмеялась Лия.
— С тортом, — тут же подтвердила Зарема. — Причем целым, ты небось опять как скелет выглядишь?
— Да нет, на этот раз ближе к дохлому верблюду, — отозвалась Алия.
Зарема не обманула, когда Лия вошла в отель, сестра тут же поймала ее взглядом, маша рукой. Обе женщины — светловолосая и черноволосая — крепко обняли друг друга, прижавшись щеками. На несколько секунд у обеих от чувств перехватило дыхание, горло сдавило спазмами, поэтому они просто стояли обнявшись, не расжимая рук.
За прошедшие годы Зарема стала еще красивее — если раньше ее красота пряталась под платками и традициями, то теперь на Лию смотрела уверенная, сильная женщина. Ее глаза дикой серны, умело, но не броско подчеркнутые макияжем, влажно поблескивали от слез счастья. Дизайнерская одежда — чёрный кашемировый свитер с вырезом лодочкой и узкие брюки из шерсти — сидела как влитая и на других казалась бы неуместной в лобби венского отеля, но только не на Заре: подчёркивала не только её фигуру с тонкой талией, длинными ногами и высокой, полной грудью, но и точно бросала вызов всему обществу, которое когда-то пыталось её приручить.
Лия гордилась сестрой и её достижениями. Уехав в Германию в восемнадцать, та за полгода выучила язык, поступила в FH Salzburg на промышленный дизайн, а сейчас медленно, но верно создавала и развивала свой небольшой ювелирный бренд. Её ум создавал такие формы, такие украшения, которые заставляли Лию трепетать от восхищения: тонкие браслеты из серебра с инкрустацией граната, серьги-капли с бирюзой, напоминающие горные озёра.
Первая же коллекция, посвящённая женщинам Кавказа, выполненная тогда ещё из полудрагоценных камней и серебра, внезапно стала хитом на Munich Jewellery Week. И звалась: Алия.
Присутствуя на первом показе Лия с трудом сдерживала слезы — первые слезы радости и гордости, а не жуткой боли.
— С каждым днем становишься все красивее, сестренка, — она отстранилась от Заремы и разглядывала ту с жадностью любящего человека.
— Ох, Лия, — Зара села в кресло, — не виделись пол года, а я так соскучилась. Ты надолго? Или опять на пару дней?
Алия вздохнула, потерев бровь.
— Я пока взяла паузу, — помедлив, ответила она. — Нужно немного…. Отдохнуть.
— Это прекрасно, Лия! Это просто великолепно! — Зара схватила ее за руку. — Боже…. Мама так обрадуется, ты ведь поедешь к ней? — Вот уже несколько лет Зарема называла Надежду мамой. Сначала, когда это слово вырвалось у девушки, обнимавшей женщину, прилетевшую в гости к девочкам, в аэропорту Вены, все трое замерли. А после Надежда прижала Зару к себе и прошептала тихое: «Дочка».
О своей родной матери — Патимат — Зарема старалась вспоминать как можно реже, ведь та, на попытку дочери поговорить, отреагировала длинными и злобными проклятиями. Больше Зара ей не звонила — вычеркнула всех Алиевых, оставшихся на свободе и в живых — из жизни.
— Да, слетаю на неделю, — кивнула Алия. — Может уговорю уехать, наконец, к нам.
— Ты что, маму не знаешь? Она так прикипела к этому центру, там ведь часто помощь врача нужна, да и Светлана Анатольевна без нее как без рук…. — вздохнула Зара. — Может ее и хватит на месяц, а потом она тихо соберет вещи и свалит от нас…
Сестры понимающе усмехнулись друг другу — они-то свою маму знали очень хорошо.
— Поедешь в Москву? — задала, наконец, Зара вопрос, который не хотела бы задавать.
Лия отрицательно покачала головой.
— Разве что… — она прикусила губу, — встречусь с Всеволодом…. Мы с тобой многим ему обязаны….
— Да, — кивнула Зарема, — Лия… тут такое дело…. — она замолчала, глядя в стол.
— Что такое? Что с Всеволодом?
— С ним…. Он норм…. Но…. Лия, Маргарита Георгиевна…. Она умерла.
Алия почувствовала, как зашумело в голове.
— Когда? — только и спросила она, прикусив губу на этот раз до крови.
— Две недели назад, — Зара повернула кольцо на руке.
— Почему…. — голос перехватило, — мне не сообщили?
— Всеволод… не хотел тебя беспокоить, Лийка. Знал, что ты в командировке и не хотел, чтобы нервничала.
— Да вашу ж мать! — выругалась Лия, вставая, — ну что за….
Выругалась теперь уже на арабском.
Марго так и не приняла ее в отличие от мужа, так и считала виновницей гибели сына. На секунду закрыв глаза, Лия снова услышала крик матери Андрея на похоронах. Крик, полный ненависти и лютой, невообразимой тоски. Вспомнила, как та обнимала за плечи безудержно ревущую Есению, словно та, а не Алия была невестой ее сына. Вспомнила и слова Романа — двоюродного брата Еси и друга и партнера Андрея. Вспомнила, как Всеволод заставил всех замолчать. И как она ушла. Молча ушла с кладбища, едва переставляя ноги в снегу. Как хотела выть, рычать, кататься по мерзлой земле, чтобы вырвать из себя эту боль и ненависть. И не могла.
Она даже плакать не могла.
— Всеволод хотел, чтобы ты приехала к нему, — тихо заметила Зарема. — Хотел поговорить.
Лия молча кивнула, сглотнув ком в горле.
5
Как и три года назад весенняя Москва завораживала. Наверное, только в это время года она сбрасывала маску своей силы, амбиций, цинизма и жестокости и совсем на немного приоткрывала