Она вдруг упала перед Лией на колени.
— Он все время об отце расспрашивает… я ему рассказала об Андрее. О том, каким он был, как помогал людям, как… — она захлебнулась плачем. — Лия, я прошу тебя. Ты победила! Ты меня наказала! Не наказывай сына! Не отбирай у него то, что есть, то единственное, что есть хорошее. Прошу тебя! Прошу! Завтра пойдем к нотариусу и все оформим, а Ромка может подавиться! Всегда рвал только для себя…. Лия, — она вцепилась в край пальто женщины.
— Встань, — процедила та. — Встань! Забирай сына и уходи отсюда! Убирайтесь оба…. Видеть вас не могу!
— Лия!
— Уходи, Есения! Уходи! Оставь меня одну, мать твою! Згинь и пропади! Исчезни!
— Лия… — Есения плакала, как плакала и Лия. Обе не могли остановиться, обе едва держали себя в руках.
— Лия… — Есения поднялась на ноги.
— Уйди ты! — рявкнула та, и она подчинилась.
Пошатываясь пошла навстречу сыну, идущему с двумя чашками кофе в руках. Кофе дымилось на морозе, мальчик явно нес его обеим женщинам.
— Он любил тебя… — глухо прошептала Есения и пошла прочь. Ее шаги медленно замирали в тишине кладбища, в лучах выглянувшего сквозь тучи заходящего солнца.
В тишине Лия упала на колени перед могилой мужа.
57
— Ты умер и я умерла с тобой….. во что я превратилась, Андрей? Чем я стала? Я не могу любить, не могу привязываться, я не могу даже думать ни о ком, кроме тебя…. Я вижу тебя во снах и только тогда я счастлива… в каждом мужчине я ищу тебя, не нахожу и снова и снова бегу… Андрей…. Что мне делать с этим? Как жить? Как отпустить тебя? — Слёзы катились — горячие, по холодным щекам, падали на снег.
— Меня разрывает на куски, и я ничего не могу с этим сделать… Я оттолкнула маму — потому что не выдерживаю её боли, её взгляда, который видит меня насквозь. Оттолкнула Зару — потому что она напоминает о том, что было. Почти не общаюсь с Кристиной — у неё семья, дети, счастье, а мне физически больно на это смотреть… Андрей… я предала двух малышек, которые мне доверились. Я… решила отомстить ни в чём не виноватому ребёнку — забрать у него отца, единственную память… Убила человека …. Кто я теперь, Андрей?
Она задохнулась — рыдание вырвалось наконец, громкое, раздирающее.
— Если бы мне семь лет назад сказали, что мной заинтересуется урод из администрации — меня бы в дрожь бросило. А теперь… думаю — почему нет? Почему не использовать? Я слышу свист пули над ухом — и жалею, что она прошла мимо. Я спасаю людей не потому, что это призвание, а потому что… ищу смерти. Быстрой, неожиданной. Чтобы всё кончилось. Я только сейчас, едва не потеряв Ади, поняла, что ощущает мама все эти годы… А мне было всё равно… Что мне делать? Может… просто закончить это? Приехать домой, взять таблетки, запить водкой? Уснуть — и проснуться с тобой?
Ее голова касалась могильного камня, но холода Лия не чувствовала. Не замечала времени и опустившейся на кладбище вечерней тьмы. Из нее лился яд, который отравлял ее долгое время и который она никак не могла выплеснуть из себя.
— Прав Вадим, тысячу раз прав, я не умею любить… я не умею давать…. Я могу только брать… я боюсь любви… потому что боюсь оказаться не идеальной, снова брошенной. Им всем, Андрей, нужна моя сила… а кому будет нужна моя слабость? Если я перестану быть сильной, если хоть кто-то увидит меня другой…. Такой, как видел ты… нужна ли я буду такой? Сломанной и слабой… такая я не нужна никому…. Понимаешь? Никому….
Она закрыла лицо руками, не ощущая как промокли брюки, как холод крадется по мышцам, как начинает болеть колено. Отчаяние — густое и тяжелое как патока — полностью завладело сознанием. И боль от осознания того, что ее настоящую — маленькую, хрупкую девушку — никто и никогда не знал.
В памяти снова и снова возникали моменты счастья — Андрей несет ее на руках к машине, обнимает в квартире в Астрахани. Не боится ее слез, смеется над ее страхами. Моменты, где она была собой, той своей частью, которую никому не показывала уже долгие семь лет. И вдруг поняла, что устала. Смертельно устала быть сильной. Что хочет закрыть глаза и спать, спать…. Спать.
Тяжелый удар обрушился на ее голову. Перед глазами сначала засветило белое марево, боль пронзила основание черепа, растеклась горячей волной по позвоночнику, а после — пришла полная тьма.
Сознание вернулось рывком. Болью во всем теле — особенно в голове. Холодом, пронзившим ее насквозь. Непониманием, почему она не может произнести ни единого слова — только тихий стон.
Её тащили — грубо, безжалостно, за волосы: пальцы чужой руки впились в корни, тянули назад, голова запрокинулась, снег хрустел под спиной, царапал кожу через ткань. Мир плыл в темноте осеннего вечера — или уже ночи? — смутные очертания могил мелькали по бокам: кресты, памятники, вазы с засохшими цветами, всё в белом снегу, как призраки. Яркие пятна далёких фонарей на аллее — жёлтые, размытые, как в тумане, — то приближались, то удалялись, пока её волокли по тропинке, подальше от главной дороги, вглубь кладбища, где тише, где никого нет.
Вдали послышался гудок поезда — они свернули с тропинки в самую тихую и глухую часть, надежно укрытую от глаз людей лесом и темнотой. Лия попыталась дернуться, застонать, но липкая лента на губах надежно скрыла все ее звуки. А нога, больная нога, тащилась по мерзлой земле в неестественном положении. Любая попытка пошевелиться простреливала острой болью. Лия чувствовала каждую яму на дороге, каждую рытвину — до слез боли перед глазами.
В темноте леса и далёких огоньках железной дороги — красных, мигающих, — она даже не видела того, кто тащил её: только силуэт, тяжёлое дыхание, грубые руки в перчатках. И только когда он швырнул её на одну из могил — резко, без церемоний, спиной на холодный камень, — крошечный язычок огня из зажигалки осветил знакомое угрюмое лицо: чёрная борода, чёрные глаза, глубокий след от ожога по всему лбу — рваный, красный, свежий, осунувшиеся черты лица, дешёвая одежда — куртка, свитер, всё простое, но в глазах — ненависть.
Ужас, первородный и отчаянный, затопил Алию изнутри — Адама она узнала