— Вадим…
— Заткнись, я сказал. Плевать, Алия. Тебе плевать на всех нас. На то, что я люблю тебя, что ночь не спал, отслеживая все твои перемещения. Видел, что ты поехала сюда, хотел поговорить, когда выйдешь — тебе нужно было побывать на могиле. Но прошло несколько часов, а тебя все не было. Срать ты хотела даже на свою ногу, которой противопоказано столько времени на холоде быть. Так вот, любимая, время любви и нежности прошло. Хочешь умереть — умрешь. Сегодня ночью обещают минус десять. Ты просто замерзнешь здесь. Тихо уснешь и не проснешься. А твое тело я отнесу на могилу твоего мужа — там и будете вместе лежать.
— Вадим, — Лию затрясло так, что зуб на зуб не попадал, — ты не сделаешь…. Нет…
— Проверим, Лия? Лучше так, чем снова замкнутый круг начнется. Лучше хоть какая-то определенность для всех, чем постоянные качели: вернешься или нет, погибнешь или выживешь… Ночи без сна, нервные срывы…
— Вадим…. — слезы катились по щекам, — я не верю…
Громов только приподнял одну бровь.
— Это убийство, Вадим…
— Да. Это эвтаназия, Лия. Ты получишь то, к чему так стремилась все эти годы. Вместо жизни — получишь смерть.
— Ты просто бесишься, что я не с тобой… что не люблю тебя!
— И это тоже. Считай, что оскорбила гордость собственного вибратора, и он тебе мстит. Ах, да, Лия, у вибраторов-то нет гордости. Они ж только вещи. Как я… использовала и выбросила на помойку. Интересно, большая у тебя коллекция?
— Вам можно, а нам женщинам — нет? — от злости и холода ее голос срывался, охрип.
— Поговорим о женской эмансипации? В принципе, почему нет. Скоротаем время.
— Вадим… я ног не чувствую…. — простонала она.
— Да, начинается онемение нервных окончаний, — ответил он спокойно, как врач на лекции, голос ровный, профессиональный, но в нём сквозила горечь. — Не переживай, процесс неприятный, но довольно быстрый — при такой температуре, с мокрой одеждой и без движения, организм сдастся через час-два. Сначала периферия: ноги, руки — кровь оттекает к центру, чтобы защитить сердце и мозг. Кожа бледнеет, холод жжёт, потом онемение — как анестезия, боль уходит. Ты уже не чувствуешь пальцев? Хорошо. Дальше — озноб сменится апатией: захочется спать, мысли замедлятся, станет тепло — обманчиво, приятно. Сердце сбросит ритм, дыхание замедлится, давление упадёт. В разговоре все пройдёт легче — отвлечёт от боли. Я поэтому и здесь — посижу, поговорю. Отвлеку тебя разговорами. Как врач — знаю, что одиночество в такие моменты хуже всего.
Лия задохнулась — слёзы катились по щекам, горячие на холодной коже, дыхание прерывалось.
— Мне больно…
— Нам тоже. Мне, девочкам, Наде, Всеволоду, Зареме…. Ты хотя бы не одна сейчас. Подумай хорошо, Лия, сколько всего у тебя есть… сколько людей тебя любят, даже такую. Сильную и гордую, пусть со своими тараканами, пусть несовершенную…
— Вам всем моя сила нужна… только она…. — прохрипела Лия.
— Сила? — Вадим сел рядом с ней прямо на холодную землю. — Хочешь расскажу тебе, как я умудрился в тебя влюбиться? Не тогда, Лия, когда ты терпела мои пытки. И не тогда, когда грубила мне в кабинете. Не тогда, когда пыталась спасти моих девочек, не тогда, когда гордо задирала нос. Я влюбился как мальчишка в то утро, когда пришел ставить тебе антибиотики. Когда увидел тебя в кровати — чуть раскрасневшуюся от сна, любящую. Когда ты показала, пусть во сне, пусть не для меня — насколько нежной и беспомощной ты можешь быть. И две недели, пока ты принимала эти обезболивающие, я приходил каждое утро. Стыдился этого, не мог потом посмотреть тебе в глаза, избегал, надеясь, что наваждение спадет. А оно все не спадало. Ловил…. Лия, крал мгновения, которые мне не принадлежали. Удар, который ты мне нанесла кружкой — ничто по сравнения с тем ударом, который я получил, узнав, насколько ты меня презираешь. И понял, что все рвано буду за тебя бороться. Ревновал, бесился, психовал. Видел тебя насквозь, и все равно любил. Даже монстры, Лия, умеют любить.
Алия плакала, плакала навзрыд. Прижалась к мужчине, пряча лицо у него на груди.
— Обними меня… пожалуйста….
Он молча повиновался.
— Прости, Вадим… прости меня…. Мне так было страшно…. Я видела как ты любил Алису, Вадим, я завидовала ей…. внушала себе, что ты всего лишь ищешь замену…
— Я же сказал тебе, что не нужна мне замена, — прошептал он в её волосы, перебирая светлые пряди пальцами, и на руку женщины капнуло что-то горячее. — Мне ты нужна. Со всеми своими тараканами — они составят хорошую компанию моим. Алису я оберегал — она была первой любовью, Лийка. Но только ты знаешь всю черноту моего нутра — прочувствовала на себе. А я — твоего. Люблю до такой степени, что готов на преступление пойти ради тебя. Только чтобы ты наконец жить стала. Не существовать, Лия, жить. Любить, смеяться… Хочешь — езжай к своему Свену! Будь с ним счастлива, но будь, Лия. Вернись к маме, к семье… — Она подняла голову и посмотрела в его бледное лицо.
Он обхватил её руками — крепко, но нежно, прижимая к себе всем телом, как будто хотел передать своё тепло, свою жизнь через кожу. Коснулся холодных, посиневших губ — сначала легко, осторожно, как боялся сломать, потом нежно и одновременно горячо, сильно, открывая ей рот, проникая в неё языком — требовательно, но с той отчаянной нежностью, что бывает только когда боишься потерять навсегда. Заставляя принять себя — полностью, без остатка, без стен, без бегства.
И Лия вдруг поняла, что больше не может не отвечать. Потому что больше нет сил на глупое сопротивление тому, что давно жило в ней: его смех, его язвительность, его наглость, его уверенность в себе.
— Вадим… — прошептала ему в губы. — Я …. Домой хочу…. с тобой... не нужен мне Свен.... мне вы нужны... ты, девочки... мама... я как во сне жила....
Он одним движением перерезал стяжки и поднял ее на руки.
— Поехали домой.
К машине почти бежал, понимая, что довел ситуацию до крайности. Быстро посадил ее назад, растирая руки и ноги. Достал из куртки фляжку.
— Пей! — в рот Лии полилась обжигающая, огненная жидкость — она закашлялась. — Хорошо….
Артем на месте водителя скептически покачал