Мы ехали молча. Лифт остановился на пятом этаже. Доктор кивнул влево:
— Сюда. Мисс Уильямс уже переведена в обычную палату. Если все пойдет по плану, уровень кислорода нормализуется — завтра ее можно будет выписать.
Я удивленно вскинул брови:
— А как же остальные травмы?
— Похоже, у нее легкое сотрясение, но кости лица не пострадали. А вот трещины в ребрах — да, они будут доставлять наибольший дискомфорт. Здесь только время поможет. Вам нужно будет убедиться, что она не торопит события.
— Один, без армии? — буркнул я.
Доктор Санчес усмехнулся:
— Мы обязательно дадим ей строгие указания. А обезболивающее будет действовать как снотворное. В ближайшие недели для мисс Уильямс лучшее лекарство — это покой.
Он провел меня в палату. Солнце заливало комнату сквозь окно, освещая Рен. Она казалась такой крошечной в этой больничной койке. Такой хрупкой.
— У нее кардиомонитор и капельница. А на пальце — датчик, он показывает уровень кислорода.
Я кивнул, но не мог отвести взгляда от Рен. И не мог двинуться с места.
Доктор заговорил тише:
— Просто знание о том, что вы рядом, будет для нее лучшим лекарством.
Этого было достаточно. Я подошел и опустился в кресло у кровати. Осторожно, чтобы не сбить сенсор, взял ее ладонь в свою.
Кожа была прохладной, без обычной живой энергии. Я наклонился и прижал губы к ее костяшкам, словно мог вернуть ей тепло. Пододвинув кресло ближе, я прикоснулся губами к ее виску:
— Я здесь, Рен. Мне просто нужно, чтобы ты была со мной.
Половина ее лица была покрыта синяками и ссадинами. От злости у меня перехватило дыхание. Но я заставил себя держать ее ладонь мягко. И удержать ярость внутри.
Я представил ее ореховые глаза, ощутил, как ее тело прижимается ко мне. Услышал в памяти ее смех.
Я снова поднес ее ладонь к губам:
— Люблю тебя, Сверчок. Каждый день. Каждую минуту. Вернись ко мне.
Пальцы Рен едва заметно дрогнули в моей руке, и я тут же вскинул взгляд. Ее веки задрожали, словно изо всех сил старались приоткрыться.
— Ну же, Сверчок. Покажи мне свои прекрасные глаза. Дай знак, что ты со мной.
Дрожь усилилась, и вот, глаза Рен распахнулись. Я никогда не видел ничего прекраснее этой смеси карего, золотистого и зеленого.
Она смотрела прямо на меня, и зеленые искры в ее взгляде зажглись, как я и мечтал.
— Я с тобой.
46
Рен
Приглушенные голоса доносились из гостиной, и Грей прибавила громкость.
— Могли бы и уважения немного проявить. Я же сказала им, что мы смотрим «Маленьких женщин».
Я усмехнулась, прикусив щеку, чтобы не расхохотаться. За последние три дня я поняла, что смеяться и плакать — последнее, чем стоит заниматься, если я хочу хоть как-то держать боль под контролем. Сломанные ребра — это сущий кошмар.
— Они никогда не уважали святость Джо, Бет, Мэг и Эми.
— Так и есть, — кивнула Грей, устраиваясь поудобнее на подушках и улыбаясь. — Помнишь, как я метнула в Нэша целую миску попкорна?
— А потом тут же разревелась, — напомнила я.
— Он начал орать песню во весь голос, пока Бет умирала.
На этот раз я не сдержала смешок и тут же об этом пожалела.
— Черт, Рен, прости.
Я отмахнулась:
— Все в порядке. Мне нужно быть счастливой. Просто паршиво, что это причиняет боль.
Грей нажала паузу.
— Когда ты в последний раз пила обезболивающее?
Я промычала что-то неразборчивое и промолчала.
— Рен...
— Час назад выпила тайленол.
— Врач не это назначал. Он выписал тебе сильное, чтобы ты не мучилась.
Я перебирала край одеяла:
— Я ненавижу, как они меняют мое состояние.
Всегда ненавидела. В какой-то мере я винила именно лекарственную одурь в том, что не заметила, как Холт начал отдаляться тогда, десять лет назад.
Грей помолчала, потом тихо сказала:
— Расскажи мне.
Горло сжало, в глазах запекло.
— Со мной все в порядке. Правда.
И это была правда. Мне было за что благодарить судьбу. Я была жива. Холт — тоже. Мы выбрались. Но казалось, будто еще один вдох и я сорвусь в пропасть.
— Я знаю тебя всю жизнь. Я умею распознавать, когда ты врешь. — Она подтянула одеяло повыше. — Лучшие подруги навсегда, помнишь? Все, что сказано здесь, остается здесь.
Комок в горле разрастался, но я все еще молчала.
На лице Грей все сильнее проступала тревога:
— Если не хочешь говорить со мной, пообещай, что поговоришь хоть с кем-то.
Это не будет Холт. Он старательно избегал любых разговоров о том, что произошло, пока меня держали Джуд и Эмбер. Лоусон задал мне только самые необходимые вопросы и то под суровым взглядом Холта.
— Я боюсь, что для него это окажется слишком.
Слова сорвались прежде, чем я успела их остановить. Тихо сказанные, но в комнате разнеслись, как пушечный выстрел.
В лице Грей сразу отразилось сочувствие, смешавшееся с тревогой. Она взяла меня за руку и сжала ее:
— Он любит тебя.
— Я знаю. — Я не сомневалась ни на секунду. Но ведь Холт любил меня и десять лет назад. А любви не всегда бывает достаточно.
— Понять, что за атаками и тогда, и сейчас стоял Джуд — было тяжело для всех. Но для Холта... он был его лучшим другом.
У меня внутри что-то сломалось, еще один невидимый шрам добавился к остальным. И дело было не только в Холте.
Крис разрыдался прямо в моей больничной палате, убежденный, что я никогда не прощу ему того, что он не увидел очевидного. Я крепко сжала его ладонь и сказала, что он ни в чем не виноват. Разрушения, которые нес Джуд, были не только физическими. Он отравлял умы всех, кто его окружал.
Я сжала руку Грей и прошептала самый страшный из своих страхов:
— Я боюсь, что Холт снова возьмет это все на себя. Что это сломает его. Что он уйдет.
В больнице он не отходил от меня ни на шаг. Но он никогда не сидел на месте. Постоянно перестилал одеяло, заказывал еду, говорил с врачами, готовился к нашему возвращению домой.
А с тех пор как мы вернулись в дом, мы почти не оставались вдвоем. Семья Хартли буквально поселилась с нами, чтобы все для нас устроить. Я была благодарна, правда. Но так хотелось остаться наедине с Холтом.
Грей прижалась ко мне ближе:
— Ты пробовала с ним поговорить? Рассказать, что тебя тревожит?
— Когда? Мы вдвоем только ночью, а он настаивает, что мне