Наверное, я могла бы кончить от одного лишь его бархатного голоса, не то, что от языка, но состояние такое, что мне уже абсолютно все равно, лишь бы Долгов не останавливался.
— Еще, — хриплю и захлебываюсь протяжным стоном, ощущая, как горячая волна расходится по телу от игры языка с клитором. Сережа лижет, посасывает, чередуя с проникновениями внутрь и так снова, и снова, и снова, пока я не теряю окончательно контроль и скрученная судорогой наслаждения, не кончаю с мучительным стоном.
Меня трясет, как припадочную, а колени разъезжаются в стороны, когда Сережа накрывает меня собой и медленно начинает покрывать поцелуями спину: позвонок за позвонком.
— Все хорошо, котенок? — обжигает горячим дыханием влажную шею и легонько касается губами за ушком.
— Мгм, — все, на что я способна пока, но Сереже этого хватает, чтобы продолжить.
Он нежно проходится губами по всей спине, возвращается к ягодицам, слегка прикусывает их и снова ведёт языком вверх, заставляя меня дрожать и покрываться мурашками. Долгов не просто ласкает меня, он мной наслаждается. Его руки снова везде, поцелуи порхают, как бабочки.
Это так приятно, чувственно и сладко, что тело вновь наполняется горячей истомой.
Я хочу его, хочу целиком и полностью. И Серёжа больше не медлит, наваливается на меня, уткнувшись носом мне в щеку и неспешно направляет член, медленно проталкиваясь сантиметр за сантиметром.
Мы одновременно стонем и дышим с трудом.
Слишком хорошо, да и в целом слишком после такого большого перерыва.
— Как же в тебе охуенно, — стонет Долгов и целует вслепую в висок.
Я больше не могу терпеть и сама начинаю скользить на члене.
Снова стонем. Серёжа впивается пальцами мне в бедро, направляя, и сам толкаясь навстречу.
Он быстро наращивает темп, двигается во мне мощно, быстро, резко, заставляя в какой-то момент не просто стонать, а кричать.
Я прогибаюсь, задыхаясь от тяжести и кайфа, но прошу трахать меня сильнее.
И Долгов трахает, сотрясая диван и все внутри меня. Шлепки, стоны и рвущее на части удовольствие. Оргазм накрывает неожиданно и сильно. Настолько, что у меня темнеет перед глазами. Серёжа сразу следует за мной и, навалившись всем весом, кончает во мне с протяжным стоном.
— Люблю тебя, котенок, — сыто выдыхает он мне в щёку и, оставив лёгкий поцелуй, сползает с меня на пол.
Я с облегчением втягиваю воздух и растекаюсь растраханной, еле живой жижей.
— И я тебя, Сереж, но если ты ещё раз заикнешься о своей старости, это будет последнее, что ты скажешь, — отзываюсь, еле ворочая языком. Слабость накатывает неимоверная, ну и сонливость, конечно, тут как тут.
32
Бедный малыш, устроили мы ему с папочкой аттракцион.
— Договорились, — доносится будто издалека голос Серёжи, а потом он вдруг выдает. — А вы, Анастасия Андреевна, ни о чем не хотите заикнуться?
— В смысле? — кое-как продираю глаза и невероятным усилием воли оставляю их открытыми, осоловело пялясь на Долгова.
— Ну, не знаю, сюрприз, может, какой приготовили, — пожимает он наигранно плечами, застегивая так и не снятые штаны.
Я несколько долгих секунд туплю, а потом до меня, наконец, доходит.
Твою же! Ну, как так-то опять?!
— Ты знаешь, — моментально проснувшись, констатирую с дикой досадой.
— Извини, Настюш, но твою беспробудную спячку не заметил только слепой.
— Эй, я сплю днём всего лишь час! — смутившись, бросаю в Долгова первую попавшуюся вещь.
— Котёнок, да хоть все двадцать, мне не жалко, просто почему ты ничего не сказала?
— Серьезно? — вырывается у меня смешок, пока я чуть ли не кряхтя начинаю одеваться.
— Ну, я-то дебил, это мы уже выяснили, — правильно расценив камень в свой огород, подает Серёжа мне трусики. — А у тебя какие причины?
— Те же самые, Сереж.
Долгову смешно, а меня все бесит: между ног мокро и неприятно, тело кажется липким и будто невесомым. Пока надеваю штаны, меня штормит из стороны в сторону.
— Виноват, Настюш, — придержав меня за локоть, помогает Серёжа закончить с одеждой.
— Конечно, виноват. Не мог подождать и позволить мне сделать все красиво?
— Котёнок, я и так прождал почти месяц. Что мне, до родов играть в несознанку?
— Так ты поэтому согласился в итоге сюда приехать? — доходит до меня вдруг.
— Ну, я не был уверен… но какая уже разница? Куда важнее ведь результат, — пытается этот гад смягчить истинное положение вещей. Но все равно бесит и обидно. Чувствую себя дурочкой и снова хочется плакать. Как же достали эти гормоны!
— Ой, лучше молчи! — отмахиваюсь раздраженно и спешу скрыться в ванную.
Серёжа даёт мне немного времени, чтобы успокоиться, а потом присоединяется ко мне в душе.
— Всё, больше не обижаешься на меня, Настюш? — притянув меня спиной к своей груди, накрывает он ладонями мой уже немного выпирающий живот и, уложив подбородок мне на плечо, целует ушко.
Это щекотно, и я невольно улыбаюсь, но все равно упрямо ворчу:
— Обижаюсь.
— Мм… И что папе сделать, чтобы мама его простила? — воркует Долгов, выцеловывая узора на моей шее.
— Пойти к черту? — бросаю насмешливо.
— Вредина, — прикусывает он слегка чувствительное местечко между плечом и шеей, отчего я взвизгнув, едва не подскакиваю.
— Серёжа, блин! — хлещу его мочалкой. А ему хоть бы хны, лыбится во весь рот и такое у него дурковато-счастливое лицо, что все становится понятно без слов.
Но что я буду за женщина, если не услышу подтверждение?!
— Ты хоть рад? — спрашиваю позже вечером, когда мы разогнав детей по кроватям, сами укладываемся спать.
— Что за вопросы, Настюш?
Я, молча, развожу руками, мол, такие вот и, скинув халат, забираюсь под пуховое одеяло. По коже бегут мурашки. Хоть в комнате и тепло, но глядя на заснеженные склоны, невольно начинаешь ежиться.
— Котенок, ты кадр, — заключает Сережа со смешком. — Я весь вечер разливаюсь соловьем о любви к тебе, а ты спрашиваешь — рад ли я, что моя любимая женщина подарит мне еще одного ребенка. Серьезно?
Он выключает основной свет и ложится рядом, тут же поворачиваясь на бок и заглядывая мне в лицо.
— Ну, всякое бывает. Тем более, что я тебя достала с этой темой.
— Нашла, что вспомнить. У меня тогда почка отваливалась. Конечно, я был, мягко говоря, не в себе, но даже с таким бэкграундом, эта новость сделала бы меня счастливым. В конце концов, чего мне еще желать, кроме вечности с тобой?
— Ва-ай, Сережа, какой пафос! — засмущавшись, смеюсь, закрыв покрасневшее лицо ладонями.
— Тебе не угодишь, котенок. То молчу, то пафос. Дай я лучше поцелую мою креветочку, она