Шульц, который мог убедить кого угодно в чём угодно.
Я на второй же день побежала в русское Посольство со своей бедой. «Русского человека, попавшего в трудную ситуацию за границей» там тогда снабжали бумажкой, к начальнику поезда, с просьбой довести пассажира бесплатно до ближайшего пункта родины. И мне даже такую бумажку выдали.
Шульц рассудил иначе.
– Вот подумай, Ира, куда ты собралась возвращаться?! Дома тебя ждут одни долги. Ну, хорошо, ты никому не должна, но ведь я-то должен! Это я занял двести долларов и сто марок на кафедре, чтоб потом расплатиться шмотками. Значит, ты в каком-то смысле должна мне. Давай проживем здесь хотя бы лето, до Наташиной школы. В конце концов, у тебя же отпуск, и ты имеешь право провести его как хочешь. Хоть на заработках в Чехословакии, как украинские строители!
Ей-богу, то были заработки.
А в самой Праге были смешные цены. Но об этом я уже предупредила.
Сережа познакомил нас с паном Проукопиком и тот нашел нам трехкомнатную квартиру за шесть тысяч крон ежемесячно. Тут особо нужно остановиться на Сереже – какую роль он сыграл в нашей драме, или, на пане Проукопике?! Тут особо нужно остановиться на наших хозяевах – пане Юросеке, бывшем военном летчике, и пани Вере, словачке, домохозяйке, или, как бы у нас сказали, «полковничихе». Они отнеслись к нам, как к родным детям.
В магистрате, при заключении договора о найме, они представили нас, как своих дальних родственников, и чиновники удовлетворились нашими внутренними паспортами при заполнении бумаг. А что ж не удовлетвориться – у нас там всё, вплоть до группы крови, на ладони. И даже не потребовалось переводчика. Пан Юросек потом рассказывал, что он с Гагариным двумя курсами младше учился, и даже пару раз с ним выпивал. Вспомнил Гагарина, и говорил с русского на чешский язык, и обратно, как на параде. В общем, поселили нас.
Квартира была огромной. У Наташи своя комната. У нас своя комната. А к тому ещё огромный зал, где можно было принимать гостей, и огромное кофейное дерево, мы даже собирали с него урожай. Но любимей всего была просторная кухня с барной стойкой, широким столом и шестью стульями. Там даже был маленький телевизор и помещался диванчик, на котором не раз спал кто-нибудь из наших гостей, если в зале места не хватало, или продолжалось веселье. Приглашать гостей – это было настоящей страстью Шульца. И привечать их, обхаживать, делать так, чтоб им не хотелось уходить от нас, – он был великий мастер.
Впрочем, мастером Шульц был и во многих других отношениях: он прибирал в комнатах, он занимался с Наташей уроками, он учился у Сережи азам художественного ремесла, уже начал «малевать6» какие-никакие пастели с видами Праги и натягивать небольшие холсты под будущие шедевры. Он каждый вечер покупал мне цветы на мои же деньги, а когда я готовила ужин, – раскладывал на столе салфетки и даже ставил свечи. Конечно, я влюбилась в него без памяти.
Прага подарила мне любовь.
Любовь, конечно, ещё более сложное чувство, чем свобода (самое простое из них, стало быть, красота), и я не уверена, что так же хорошо знаю его, но ошибиться было невозможно. Восемь лет после смерти моего мужа Шульц оставался мне верным другом и помощником в различных житейских ситуациях, как и обещал, помогал мне растить Наташу, жил в нашей свердловской квартире неделями и принимал нас у себя в Киеве погостить недельку-другую на каникулах, или в Москве, в квартире родного брата, младшего Мишеньки, да что там, мы вместе однажды группу новороссийских детей возили на недельную экскурсию в Беларусь, по местам боевой славы! – но никогда не был моим любовником.
А стоило нам оказаться в чужой стране, и не с нуля, а с минуса! – начать новую жизнь, как он безоговорочно объявил меня перед всеми своей женой и уже никто не лез ко мне с сомнительными предложениями. У нас появился свой дом, у меня появилась собственная семья, и, может быть, это было элементарное чувство благодарности, но я приняла его за страсть.
Недоговорю?!
Вот, пожалуй, единственное, чего ты не простишь мне, читатель.
Пролетело лето, но о возвращении я уже и не помышляла. Наташа пошла в чешскую школу, и – параллельно – в русскую, на балет. Там подружилась с дочкой Сережи – Машенькой, какая же красивая была эта девочка! Наташка тянулась за ней, так вытянулась, что теперь имеет высокий взъем ступни и ни одни туфли больше сезона не носит. А в чешском классе её полгода учили произносить слово «Ахой! (это среднее, между «г» и «х», я не умею), что означает «Привет», и произносится, что при встрече, что при расставании, но только для приятелей, близких. Потом какой-то мальчик обижал какую-то девочку, а Наташа заступилась – выбила стул из-под обидчика, и заговорила на чистом чешском «Ещё раз посмеешь – не то получишь!», и все от неё отстали. Или, наоборот, пристали. Потому что когда, ровно через год, третьего сентября, у неё был день рождения, и я спросила, кого бы она хотела пригласить домой, дочь просто ответила:
– Класс.
Какие же замечательные детишки сидели за столом! Человек двадцать. Мальчики белоголовые, один чернявый, все модно подстрижены, в ярких майках, девочки с украшениями в волосах и оборками на платьицах, просто свободные, шаловливые в меру дети, с подарками в красивой упаковке, и все, как один, к моему гадкому утенку – как к лебедушке!
Пан Проукупик познакомил меня с директором «Рапида7» пани Паноушковой, и мы арендовали маленький зальчик под собственную галерею. Официально зал арендовал, конечно, пан Проукупик, но всем делом в нем заправляла я. Разделила зал на четыре равные части, и три четверти отдала под наем художникам, а одну четверть оплачивала сама и выставляла на ней появившиеся к тому времени шедевры Шульца, с любой продажи получала двадцать пять процентов, с тем, что десять из них отдавала пану Проукопику.
Золотое времечко!
До конца жизни так и будет стоять перед глазами: галерея открывалась в десять часов утра, но первые посетители появлялись, как правило, к одиннадцати. Целый час я протирала пыль и чистила перышки графикам в папках, а то вдруг сяду к столу, замечтаюсь, вдруг – открывается дверь (кабинет пани Паноушковой был в торце моего помещения), и – вся в красном – гордая, величественная, неотразимая пани Паноушкова