По рядам пробежал шепот. Офицеры — те немногие дворяне, что остались верны (или притворялись верными) — нахмурились.
— Сеньор адмирал, — шагнул вперед Дуарте Барбоза. — Это неслыханно. Я — капитан «Виктории». Я не могу есть из одного котла с матросом, который вчера чистил гальюн. Это подрывает авторитет!
— Авторитет, Дуарте, — спокойно ответил Алексей, глядя ему в глаза, — это когда твои люди готовы умереть за тебя, а не когда они мечтают съесть твою печень. Вставай на весы.
Барбоза колебался. Его рука легла на эфес шпаги. Это был момент истины. Если он откажется, система рухнет.
Алексей не отводил взгляда. Он использовал свой главный навык из будущего — умение давить волей, закаленной в переговорах с акулами бизнеса.
— Вставай, Дуарте. Или я взвешу тебя по частям.
Капитан сплюнул на лед, но взошел на платформу.
— Семьдесят два килограмма, — объявил Пигафетта, двигая гирьку.
— Запиши, — кивнул Алексей. — Следующий.
Процедура заняла три часа. Люди замерзли, но в их глазах появилось что-то новое. Справедливость. Жестокая, математически выверенная справедливость.
Когда очередь дошла до юнги Педро, скелета, обтянутого кожей, весы показали сорок килограммов.
— Ему — тройную порцию бульона из крыс, — приказал Алексей. — И освободить от вахт на неделю. Если он умрет, Санчо, ты займешь его место в могиле.
Кок испуганно кивнул.
Вечера были самыми длинными. Темнота наваливалась на корабли в четыре часа дня и держала их в заложниках до десяти утра.
Чтобы люди не сошли с ума от безделья и голода, Алексей придумал развлечение.
Каждый вечер в его каюте собирались те, у кого еще работал мозг. Элькано, Пигафетта, молодой астроном Андрес де Сан-Мартин, Инти.
Он назвал это «Школой Навигации». Но на самом деле это была школа выживания разума.
В центре стола горела масляная лампа. Алексей чертил на пергаменте треугольники.
— Смотрите сюда, — говорил он, тыча углем в гипотенузу. — Вы привыкли плавать по румбам. «Ветер в правую скулу, пошли». Но океан — это не плоскость. Это сфера.
— Как яблоко? — спросил Элькано, грызя кусок вымоченной кожи.
— Как апельсин, Хуан. И если ты хочешь попасть из точки А в точку Б, тебе нужна тригонометрия. Синусы и косинусы.
— Это магия мавров, — пробормотал Сан-Мартин, крестясь. — Церковь не одобряет такие вычисления.
— Церковь осталась в Севилье, Андрес. Здесь только мы и Бог. И Бог, судя по всему, великий математик, раз создал этот мир таким сложным.
Алексей объяснял им принцип определения долготы. В XVI веке это была нерешаемая задача. Часов, способных держать точное время в качку, еще не изобрели. Но Алексей знал теорию.
— Представьте, что время — это расстояние, — говорил он, вращая яблоко, насаженное на нож. — В Севилье полдень. Солнце в зените. А здесь, у нас, солнце только встает. Разница во времени — это разница в расстоянии.
— Часовые пояса... — задумчиво произнес Пигафетта, записывая в дневник. — Значит, если мы обойдем землю, мы потеряем день?
— Или приобретем, Антонио. Смотря в какую сторону идти. Мы идем за солнцем. Значит, мы вернемся молодыми.
Шутка была мрачной, но Элькано рассмеялся.
Инти сидела в углу, слушая их споры. Она не понимала слов «синус» или «долгота», но она понимала суть.
— Ты учишь их видеть невидимое, — сказала она однажды, когда остальные ушли. — Ты рисуешь мир, которого нет, чтобы найти путь в мире, который есть.
— Это называется моделирование, Инти. Мы строим модель. Если модель верна, мы выживем.
— А если нет?
— Тогда мы станем просто погрешностью в статистике.
В конце августа лед тронулся.
Бухта застонала. Огромные льдины терлись друг о друга с визгом, похожим на крик умирающих китов. Вода почернела, освобождаясь от плена.
Алексей принял решение.
— Отправить «Сантьяго» на разведку, — приказал он.
Это был самый маленький, самый маневренный корабль. Им командовал Жуан Серран — опытный португалец, преданный Алексею.
— Иди на юг, Жуан, — напутствовал его Алексей. — Ищи вход. Не широкую реку, как Ла-Плата. Ищи узкую щель в скалах. Там, где вода кипит.
— Я найду, адмирал. Или не вернусь.
«Сантьяго» ушел в туман.
Прошла неделя. Вторая. Шторма не прекращались ни на минуту.
Алексей стоял на мостике «Тринидада», вглядываясь в серую пелену. Интерфейс молчал. Статистика говорила: корабль погиб.
Экипаж начал роптать.
— Он отправил их на смерть! — шептались по углам. — Он приносит жертвы своему Змею!
На пятнадцатый день, когда надежда уже почти угасла, дозорный закричал.
— Люди на берегу!
Не корабль. Люди.
Две крошечные фигурки брели по каменистому пляжу, размахивая тряпками.
Алексей послал шлюпку. Это были два матроса с «Сантьяго». Обмороженные, израненные, едва живые.
Их подняли на борт, напоили горячим бульоном. Один из них, боцман, смог говорить.
— Корабль... разбился, сеньор. Шторм выбросил нас на скалы в бухте Санта-Крус.
— Серран? — спросил Алексей, сжав кулаки.
— Жив. И остальные живы. Мы построили укрытие из обломков. Но мы двое... мы шли пешком десять дней, чтобы сказать вам...
Матрос закашлялся, сплевывая кровь.
— Что сказать?
— Мы нашли его, адмирал. Мы видели вход.
Глаза матроса горели лихорадочным блеском.
— Это не река. Там... там вода течет с такой силой, что ломает камни. И скалы смыкаются над головой. Это вход в преисподнюю. Но за ним... за ним вода уходит на запад. Мы видели прилив. Он чудовищный.
Алексей выдохнул.
Потерян корабль. Но найден актив. Самый ценный актив в этом полушарии.
— Спасти экипаж, — скомандовал он. — Всех, до последнего человека. И готовиться к выходу.
— Сеньор, — осторожно заметил Элькано. — У нас осталось три корабля. «Сан-Антонио», «Консепсьон» и «Виктория» с «Тринидадом» — четыре. (Один потерян, один брошен? Нет, брошенных нет. Осталось 4). «Сантьяго» больше нет.
— Четырех достаточно, чтобы перевернуть мир, Хуан. Главное, что мы знаем дверь.
21 октября 1520 года. День святой Урсулы и одиннадцати тысяч дев.
Флотилия подошла к мысу, который матросы «Сантьяго» назвали Мысом Дев.
За ним открывался проход.
Он не выглядел гостеприимно. Это была мрачная расщелина между высокими, отвесными скалами, покрытыми снегом. Вода в проливе была черной, бурлящей, покрытой пеной. Ветер вырывался оттуда с такой силой, что срывал гребни волн и превращал их в водяную пыль.
Алексей стоял на полуюте. Ветер бил в лицо,