Он потянулся к толстой кожаной папке, лежавшей рядом на серванте, и поставил её перед Андреем.
— А здесь… здесь моя биография. Вся моя жизнь, все решения, все тупики, все прозрения. Все ответы, какие только можно дать, ты найдёшь тут. Для кого-то, наверное, это будет просто фантастика, — он чуть усмехнулся, и в его глазах мелькнула тень давней, ироничной грусти. — Для меня же — биография. До последней запятой. Пять томов. Читай, когда будет время. Или не читай. Решай сам. Но помни главное: дом построен. Теперь его надо обживать. И защищать уже не от врагов внешних, а от глупости, самоуспокоенности и забывчивости.
Он откинулся на спинку стула, будто сбросив с плеч последнюю, самую тяжёлую ношу. В комнате повисла тишина, напряжённая и глубокая. Первым её нарушил Сашка. Он поднял свой бокал с нарзаном — врачи, большинство из них, пили сегодня только минералку.
— Ну что ж! — протрубил он своим сиплым голосом. — Раз уж нам выдали такую… энциклопедию жизни, то я предлагаю тост! За то, чтобы инструмент всегда был острым! И чтобы им, чёрт побери, не поранились дураки!
Смех, грохот, звон бокалов. Напряжение разрядилось, растворившись в этом шумном, тёплом, живом хаосе.
Дача на Волге, поздний вечер
Гости разъехались, дети и внуки уложены спать в гостевых комнатах. В большом зале остались только они с Катей. Лев сидел в своём кресле у панорамного окна. За стеклом была кромешная тьма, но на том берегу, как россыпь бриллиантов на чёрном бархате, горели бесчисленные огни «Здравницы». Его второго сердца, его самого большого и сложного пациента, который теперь жил своей, независимой жизнью.
Он чувствовал, как силы покидают его. Не резко, не судорожно, а тихо, как вода уходит в песок. Это было не страшно. Это было похоже на засыпание после невероятно долгого, изматывающего, но хорошо выполненного рабочего дня. Когда все задачи решены, все отчёты сданы, и можно, наконец, отключиться.
Он закрыл глаза, и в темноте за веками поплыли лица. Не фотографии из альбома, а живые, обращённые к нему. Отец, Борис Борисович, с его жёстким, испытующим взглядом, который в последние годы смягчился до молчаливой гордости. Профессор Жданов, скептически приподнимающий бровь над очередным безумным проектом. Майор Громов, чьи холодные голубые глаза постепенно оттаивали. Юдин, с его вечным сарказмом и непревзойдённым мастерством. Все они смотрели на него и словно кивали. «Справился, — читал он в их взглядах. — Довёл до конца».
А потом, откуда-то из самых глубин, всплыло другое лицо. Молодое, испуганное, отчуждённое. Лицо человека в чужой эпохе, с головой, забитой знаниями, которые были и благословением, и проклятием. Ивана Горькова.
Иван Горьков, — подумал Лев с той странной нежностью, с какой вспоминают давно умершего, сложного родственника. Испуганный призрак из кошмарного сна. Ты боялся этого мира. Боялся его жестокости, его тупиков, его, как тебе казалось, неизбежного падения в пропасть. А я… я полюбил его. Со всеми его шрамами, язвами, несправедливостью. Полюбил и отстроил. Спасибо тебе за твой страх. Он был хорошим топливом. Горячим, жгучим, не дававшим остановиться. Но теперь… теперь конец топливу. Конец пути.
Лев Борисов завершил свой путь.
Он открыл глаза. Последним, что он увидел, был свет «Здравницы» вдали. Последним, что почувствовал, — тёплую, надёжную руку Кати в своей. Последним, что услышал, — сдавленный, счастливый смех маленькой правнучки из соседней комнаты. И этого было достаточно. Более чем достаточно.
Тихая победа.
15 октября 2018 года, Палата интенсивной терапии, Филиал № 17 ВНКЦ «Здравница», Москва
Сознание вернулось не всплеском, а медленным, тягучим подъёмом со дна тёмного, вязкого озера. Первым пришло ощущение тела — но незнакомого, отчуждённого. Не тяжеловесной, привычной плоти Льва Борисова, а какой-то… лёгкой, почти невесомой конструкции. Потом — звук. Не тиканье механических часов и не шум Волги, а низкое, едва слышное гудение, словно от работающего где-то далеко трансформатора.
Иван Горьков открыл глаза.
Потолок над ним был не белёным, а матово-серым, поглощающим свет. К нему крепились не громоздкие советские мониторы с зелёными экранами, а тонкие, гибкие панели, на поверхности которых плавали объёмные, цветные голограммы: график сердечного ритма, пульсирующая спираль ДНК, какие-то формулы, постоянно обновляющиеся. Воздух пах не карболкой и йодом, а стерильной озоновой свежестью с лёгким оттенком… морских водорослей?
Он попытался приподняться. Мышцы откликнулись с непривычной лёгкостью, но как только угол подъёма превысил тридцать градусов, по краям койки вспыхнуло мягкое сияние, и невидимая, упругая сила. Нежно, но неумолимо, она вернула его в горизонтальное положение. Силовое поле? Как в плохой фантастике?
Дверь в палату бесшумно отъехала в сторону. Вошёл человек в белом халате, но халат этот был странным — ткань переливалась перламутровыми оттенками и, казалось, слегка светилась изнутри. Врач был молод, лет тридцати, с интеллигентным, спокойным лицом. На его груди красовался не привычный красный крест, а стилизованное золотое древо жизни, обвитое лентой с надписью: «ВНКЦ „Здравница“. Филиал № 17. Д-р Р. С. Каримов».
— Иван Фёдорович, вы пришли в себя. Отлично, — голос врача был ровным, доброжелательным, но с той профессиональной отстранённостью, которую Иван знал и на себе. — Не пытайтесь резко двигаться. Имплантированный нейростабилизатор и система активной поддержки ещё калибруются.
— Что… — Иван попытался говорить, и его собственный голос показался ему чужим, более высоким, без характерной для Льва хрипотцы. — Где я? Что за нейроста… Что случилось?
— Закрытая черепно-мозговая травма, контузия третьей степени, — врач подошёл к панели, и та отреагировала на его приближение, выведя в воздух трёхмерную модель черепа со светящейся зоной повреждения в височной области. — Вы упали с высоты на строительной площадке вашего нового научного корпуса. Сработала система безопасности — аэрозольный амортизатор, — но удар был серьёзным. Вам провели лазерную краниотомию с установкой наноматричного скаффолда для направленной регенерации костной ткани и нейрососудистого пучка. Всё прошло успешно. Восстановление идёт по оптимальному прогнозу.
Иван слушал, и каждое второе слово отскакивало от его сознания, как горох от стенки. Лазерная краниотомия. Наноматричный скаффолд. Это были термины из научно-фантастических журналов его прошлой жизни, а не из реальной медицины 2018 года. Он почувствовал приступ панического, леденящего ужаса. Галлюцинация. Кома. Посмертный бред.
— Я… мне нужно… — он снова попытался сесть, и снова силовое поле мягко остановило его.
Вошла медсестра. Её униформа тоже светилась. В руках у неё был не шприц, а небольшой кристаллический стилус.
Она прикоснулась им к его запястью, и Иван