Я прищуриваюсь.
— Знаешь, для человека, который выглядит так, будто сошел с экрана «Холлмарк», ты на удивление похож на Гринча.
Он хмурится, его брови сходятся на переносице.
— Что это значит?
Я машу ему рукой.
— Шарф, пальто, задумчивый взгляд. Ты просто воплощение «красивого героя праздника». Жаль, что ты такой ворчливый.
Его выражение лица остается непроницаемым. Затем, не говоря ни слова, Сэм разворачивается и уходит в свой дом на другой стороне улицы, хлопнув дверью.
Ну, тогда ладно.
— И вам счастливого Рождества, мистер Гринч, — кричу я, зная, что он меня услышал. Ему бы очень помогло, если бы он нашел кого-то — не меня — кто выбил бы из него всю эту тоску. Или просто, знаете, он мог бы поставить чертову елку, как все остальные.
Я поднимаюсь по деревянным ступенькам крыльца. Кем он себя возомнил? Я же не прошу его оплачивать мои грабительские счета за электричество. Все, что ему нужно сделать, — это потерпеть мое поведение несколько недель. Неужели это так сложно?
Я колеблюсь, глядя на газон, и в глубине души у меня закрадываются сомнения. Не слишком ли много украшений? Нет. Идеально.
Я открываю дверь и включаю свет в прихожей. От тепла в доме мои замерзшие щеки начинают оттаивать. Как только вхожу на кухню, я говорю: — Алекса, включи плейлист «Крисмэс Исэнчлз», — и из стереосистемы начинает греметь музыка, наполняя комнату знакомыми звуками песни «All I Want for Christmas Is You». Подпевая, я бросаю взгляд на дом Сэма через окно. Там темно, шторы плотно задернуты. Какой же он угрюмый. Не то что я. Я люблю Рождество и не меньше люблю раздражать ворчливых соседей.
— Алекса, сделай музыку погромче.
СЭМ
Рождественское веселье — это настоящая чума
Рождественское веселье — это настоящая чума, а Фрэнки Томпсон — ее самый преданный распространитель. Ее дом сверкает огнями, словно пытается привлечь низколетящие самолеты, и все цвета переливаются ритмичными узорами. Ее одержимость праздником готова проникнуть даже сквозь мои плотные шторы.
После нашей недавней перепалки она снова стоит на крыльце, фальшиво напевает «Rockin' Around the Christmas Tree», пытаясь закрепить дополнительную гирлянду. Я удивлен, что у нее еще что-то осталось. Смех Фрэнки заглушает музыку, когда она тянется к входной двери и чуть не теряет равновесие на стремянке, на которой стоит.
Я расхаживаю по гостиной, стиснув зубы, пока ее праздничное безумие проникает в мое убежище. Идеальное тихое место, куда я переехал полгода назад, разрушено одной чрезмерно жизнерадостной соседкой. Я выбрал Холли-Крик из-за его спокойствия, живописных улочек и возможности сбежать. Чего я не учел, так это рождественского мегафона через дорогу.
Не в силах противиться болезненному влечению, я опускаюсь в кресло, из которого мне открывается прекрасный вид, но меня при этом не видно. Вот она, поправляет оленя на лужайке. Стряхивает легкий снежок с его дурацкого красного носа и кивает ему, как будто разговаривает со старым другом.
Мы живем по соседству уже полгода, но ей все равно удается застать меня врасплох. Я говорю себе, что это из-за любопытства, но знаю, что лгу. Ее собственная шапка Санты сползает, обнажая темные кудри, и на мгновение я ловлю себя на том, что пялюсь на нее. Не потому, что Фрэнки красивая (хотя она и правда красивая), а из-за ее энергии. Меня бесит, с какой непоколебимой решимостью она ввязывается во всю эту ерунду. Ей плевать на холод, беспорядок и на то, насколько абсурдно тратить столько сил на что-то столь эфемерное. И это в ней меня интригует.
Я отворачиваюсь и провожу рукой по волосам, чувствуя, как во мне снова поднимается раздражение. Дело не в освещении, не в музыке и даже не в самой Фрэнки. Дело в том, что все это символизирует. Праздник, который я раньше любил. Праздник, на который я не могу смотреть. Такое ощущение, будто кто-то продолжает давить на синяк. Логически я понимаю, что она не виновата в том, что я так себя чувствую, но отпустить это не получается.
Я сжимаю кулаки, пытаясь загнать воспоминание обратно в коробку, где ему и место. Прошло столько лет, а оно все еще не хочет там оставаться. Вот почему я приехал сюда — чтобы сбежать. Чтобы начать все сначала. Чтобы забыть. И, надеясь, найти что-то, что заглушит плохие воспоминания.
Еще один крик снаружи заставляет меня обернуться, и я снова смотрю в окно, наблюдая за тем, как Фрэнки, пошатываясь, спускается по складной лестнице. Она просто ходячая катастрофа.
Уголок моего рта дергается, прежде чем я успеваю это остановить. Черт бы ее побрал.
Заставив себя отвернуться и покачав головой, я встаю, отхожу от кресла и опускаюсь на диван в другом конце комнаты. Ноутбук на журнальном столике сверлит меня взглядом, а пустой документ словно подначивает попробовать еще раз. Я перебрался из своего кабинета на чердаке в надежде, что смогу найти вдохновение в других частях дома… К сожалению, этого не произошло. Здесь, внизу, это лишь отвлекает, потому что я ближе к кухне, и уже выпил столько чая, что хватило бы, чтобы потопить корабль.
— Да ладно тебе, — бормочу я, проводя рукой по волосам. — Раньше ты мог делать это во сне.
Курсор мигает, как сердце, ровно и неумолимо, пока я смотрю на экран. Для начала можно придумать заголовок. Или первую строку. Или даже связную мысль. Но в голове у меня так же пусто, как на странице.
Я тянусь за кружкой, стоящей на столе, и обнаруживаю, что она пуста. Ну конечно. Ставлю ее обратно с большей силой, чем нужно, и снова сосредотачиваюсь на экране, желая, чтобы появились слова.
Последнее электронное письмо от моего редактора до сих пор стоит у меня перед глазами: «Мы понимаем, что тебе нужно время, Сэм, но прошло уже столько лет. Люди начинают забывать твое имя».
Забывать мое имя. Верно. Потому что раньше мое имя что-то значило. Потому что когда-то я писал истории, которые имели значение. Истории, которые люди читали и о которых говорили.
Я закрываю глаза, пытаясь призвать ту часть себя, которая умела облекать чувства в слова. Но в ответ лишь тишина. В какой момент я смирюсь с тем, что я больше не писатель? Уже много лет я не писал ничего нового. Четыре года, если быть точным. Четыре года, почти день в день, прошло с той катастрофы, которая оставила меня одиноким, без друзей и без возможности написать хоть что-то.
Фрэнки
Рождества много не бывает
Моя рука слегка дрожит, когда я аккуратно намазываю глазурью последнюю партию печенья. На моей кухне пахнет так, будто это лучшая в мире пекарня: сахаром, сливочным маслом, ванилью и чуть-чуть корицей. На столешнице беспорядочно расставлены миски для смешивания, сахарная пудра и полупустые бутылочки с пищевыми красителями, но я разберусь с этим позже. Сейчас я в ударе.
Я напеваю под аккомпанемент тихо играющей на заднем плане песни «Jingle Bell Rock» и сосредоточенно добавляю крошечные ягоды падуба в рождественское печенье в форме елки. Это кропотливая работа, но она того стоит. Каждое печенье в этой партии должно быть идеальным: снеговики в ярких шарфах, олени с маленькими красными носиками и, конечно же, множество сверкающих елок.
Закончив, я отступаю на шаг, чтобы полюбоваться своей работой. Глазурь блестит в свете кухонных ламп, и я не могу сдержать улыбку. Выпечка всегда была для меня своего рода терапией, способом превратить праздничное волнение в нечто осязаемое. Миссис Клайн с нашей улицы сказала, что это лучшее, что было в ее году, так что я приняла это как комплимент. Кроме того, это печенье будет служить очень важной цели.