– Отведи, куда стремлюсь, – велел Кощей, – напою.
* * *
Сорока не летела перед ним, тенью по траве стелилась, расправив крылья. Выглядела непривычно лишь вначале, потом Кощей приноровился не упускать ее из виду. Боялся взгляд оторвать и моргнуть невзначай, потому совсем дороги не запомнил. В какой-то момент сошел с тропы; через валежник перемахнул; зло ругался сквозь зубы, когда пришлось продираться сквозь кусты терновые. Сороке-то ничто не помеха, а ему досталось изрядно. Острый сук, исчертивший щеку, – словно насмешка. Рыхлая земля, просевшая под каблуком – кротовина. Хотя здесь и кроты, наверняка, тени. Зачем им рыть ходы? Оглядеться сумел, только когда сорока на ветку села.
Все тот же притихший лес кругом, небо белесое. Ни шороха, ни шепота, лишь сердце заполошно стучит в груди, словно птица, о клетку реберную бьется.
– И куда же ты завела меня… – молвил Кощей и умолк.
Впереди тьма сгущалась, низко склоненные кряжистые березы проход образовали, а за ними стоял дом не дом, хижина не хижина… жилище – именно это слово подходило лучше всего. Хотел Кощей вперед шагнуть, но сорока тотчас же встрепенулась, захлопала крыльями. Видно, ходу дальше для нее не было.
– Благодарю, – бросил Кощей, доставая нож заговоренный. Диковину эту он когда-то у короля гоблинов на самоварный горшочек выменял. Троллю нож ни к чему, а Кощею – в самый раз. Он тогда постигал чары и колдовство, творимые на крови, и очень не хотел залечивать раны и царапины подолгу. Источники живой и мертвый, конечно, неплохи, но злоупотреблять водой волшебной Кощей полагал неправильным. Раны же, нанесенные этим ножом, никогда не гноились, затягивались и пропадали в течении нескольких минут, хоть изрежься весь, а и дня не пройдет, как вновь целым и невредимым окажешься.
«Совершенно бесполезное в бою оружие!» – сказал тогда король гоблинов, а Кощей и согласился.
Ударил он по запястью, брызнула кровь во все стороны, струйкой под ноги потекла, да и иссякла. Слетела к алой лужице сорока, стала жадно ею измазываться. Словно воробей в луже купалась, и чем дальше, тем плотней, цветастее становилась. Уж и не отличить ее от птицы обычной!
«Вот я и узнал, как быть с моим Вороном», – подумал Кощей и шагнул под сень берез.
Темно-синяя тоска окружала тот дом – не туман, уж это Кощей умел видеть. Ничего общего у него не было с избой на ногах куриных, но в том, что стоял он на границе, не приходилось сомневаться. На границе чего – тоже.
Шаг, другой. Кощей шел будто против шквального ветра, которого совершенно не ощущал. Ноги переставлял с трудом. Когда до двери осталось три шага, откуда ни возьмись бросился под ноги черный сгусток: щенок небольшой, поджарый, серой масти… о трех головах. Чуть в ногу не вцепился. Кощей отшатнулся: хоть и тень, а зубами лязгает.
– Не ярись, – погрозил Кощей пальцем: – Развею.
Он не был уверен, что подобное ему удастся, но полагал уверенность в голосе делом немаловажным. Понял ли щенок речь человеческую – неизвестно, но хвост между ног втиснул и прижал к голове лопоухие уши, до того торчком стоящие. Отошел, встал у двери и, похоже, решил смерть с честью принять.
– Хм… – протянул Кощей. – Взять тебя с собой, что ли? Подарить Змею Горынычу? У него тоже три головы.
Пес оскалился.
Кощей усмехнулся, а сам подумал: «Кто бы мог оставить здесь такого охранничка? А дом? Не сам же собою он вырос?»
Глухое рычание достигло слуха. Оказался щенок гораздо живее здешних обитателей.
«Мог, конечно, и сам, – поразмыслил Кощей, – но маловероятно».
– Зря сомневаешься.
Голос был бесплотен, но явен. Кощей немедленно обернулся, в руке словно сам собой меч возник. Некоторое время вглядывался он в сумрак, но никого различить не смог, даже глаз горящих не увидел.
– И с кем я говорю? – наконец спросил он.
– С тем-незнамо чем, – пришел ответ, и Кощей выдохнул с облегчением.
Он не иначе как с перепугу нафантазировал, будто теневой мир не подчиняется законам мироздания. Слишком его стращали: вначале Велес, потом Моревна. А все ведь просто, и даже людям та сказка известна: пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что.
– Твой дом? – спросил Кощей.
– Не-а. Того, чьи покои.
– А покои чьи?
– Того, кто спит.
– Очень содержательная беседа, – огрызнулся Кощей, а сам подумал: «Влад, поскольку отпил из живого источника, полностью развоплотиться не мог, оттого и понадобилась ему опочивальня. Не на землице сырой же спать под дождичком. И тогда выходит, домишко, словно гриб, вырос вокруг него».
– Это правильное предположение, – сказал незнамо кто (или все же что?..).
– А ты «кто» или «что»? – поинтересовался Кощей и пожалел об этом почти сразу, поскольку незримый собеседник очень уж надолго задумался и на дальнейшие расспросы не реагировал. Даже на ругань не ответил, когда Кощею ждать надоело.
– Сдается мне, зависит от того, кто ко мне обращается, – наконец выдал он… оно… она…
– Тогда точно «кто», – сказал Кощей. – Не имею привычки с неодушевленными предметами разговаривать, – и тут же припомнил, как костерил последними словами попадавшие в сапоги камни, как в сердцах швырял фолианты, упавшие ему на голову в библиотечных залах, но счел подобное несущественным.
Собеседник промолчал. Наверное, согласился, раз не решился возражать.
– А щенок? Тоже не твой?
– Нет.
– Чей?
– Того, кто почивает.
Кощей удивленно вскинул брови. Фантазии ему не занимать: мог предположить, будто Влад, переносясь в этот мир, хотел бы остаться в одиночестве. Вот и сотворил охранника. Но не настолько же, чтобы Кощея не пропускать?! Или щенок попросту не понимает, кто стоит перед ним? Маленький ведь. Глупый.
– Это верно.
– Что именно?! – раздраженно спросил Кощей.
Собеседник не отреагировал.
– Щенок – невольное создание Влада?
– Так и есть.
«Последние силы на тень истратил, бестолочь пернатая», – взъярился Кощей, но быстро смирил гнев.
Влада убивали – неудивительно, что его последним неосознанным желанием было заиметь защитника, пусть и такого. Почему щенок вышел трехголовым – уже не так важно: Ворону на фантазию тоже не приходилось жаловаться.
– Раз ты создание Влада, то и опасаться мне нечего, – Кощей подошел близко, на корточки присел и руку протянул. Успел подумать, что его ученик мог ведь и обидеться на него. Кому как не Кощею следовало защитить своего вестника?
И моргнуть не успел, средняя голова в пальцы вцепилась, а боковые – руку с двух сторон прокусили.