– Я намеревался просить у князя свободы, – возразил Влад.
– Зачем просить того, что и так будет? – удивилась Забава. – Ты ж дитя залога. Сызмальства в Киеве жил, приемным сыном князя считался, но вот сегодня срок твой вышел, теперь и о себе подумать не зазорно: как жить, свое гнездо вить.
Что-то неправильное слышалось в ее словах. От этого неправильного все в груди переворачивалось, словно его в клетку заманивали.
– А если я не желаю оставаться в Киеве? – спросил Влад.
– Как это?! – воскликнула Забава. – Ты ж все и всех здесь знаешь. Мы, почитай, тебя вырастили. Да кому ты на чужбине нужен?
Ничего не ответил Влад, только осторожно разжал вцепившиеся ему в рукав пальцы.
– Ты смотри, – не унималась Забава, – не просто так говаривают: хорошо там, где нас нет. Может, и влекут тебя странствия, да то лишь кажется! Здесь ты вырос, значит, здесь и останешься! Все люди так живут, и ты…
Влад повернулся к двери и вышел вон. Говорить «нет» он не решился: не привык отказывать девицам, да и не хотелось обижать Забаву. Если все пойдет по задуманному, то сюда он уже не вернется. Как отпустит его князь, обратного хода не будет, а потому под старым дубом приготовила нянька Владу узелок. Единственное, о чем он жалел, – коня взять не выйдет. С другой стороны, в лесу да по зиме с ним ведь одна морока.
Глава 4
На поляне горел большой костер. В черное непроницаемое небо летели оранжевые искры и тухли. Казалось, не небо то вовсе, а вода колдовская; мир же перевернулся, и ходят люди вверх ногами, а сами – утопленники. Влад аж головой замотал: слишком уж явно представилось. Не к добру перед взором богов подобные мысли.
Вышел он к костру, тулуп скинул, оглядел застывший вокруг люд. Князь и бояре стояли поближе к огню. Хоть уже и вконец упарились в своих шубах, раскраснелись, будто раки в кипятке, а отойти или раздеться не решались: стремились на виду у богов быть и боялись достоинство свое уронить перед простым народом. За ними толклись купцы, позади – горожане зажиточные и прочие. Чуть ли не все мужики Киева собрались, за городской стеной остались лишь бабы, девки, дети, старики да дозорные.
От Влада многого не требовалось: поклониться четырем сторонам света, подойти к костру поближе. Волхв камлал бы с минуту, голосами птичьими и звериными покричал, затем ждать принялись бы: тот зверь или птица, которая из лесу голос подаст или покажется, и будет взрослым тайным именем. До середины ночи сроку, но коли не покажется никто, нарекут Морозом – время-то на зиму повернуло. Мало ли на Руси всяких Яромиров, Морозов и прочих ходит?
Ничего страшного Влад в том не видел: сам-то он знал, кто таков есть. Душа у него черная, зато крылатая, не изменить этого никаким прозванием, не в силах то сделать ни человек, ни зверь, ни птица, ни гад морской, ни бог, ни сам Влад. Зато с этих пор посчитают его родившимся для взрослой жизни и боги, и люди, и предки ушедшие. Станет он наконец свободным и самому себе хозяином.
– Остановись! – Голос главного волхва, Златоуста, прогремел, когда до первых языков пламени оставалось не более трех шагов. Влад застыл не столько из почтения, сколько от неожиданности: не бывало раньше такого, чтобы ритуал прерывали.
Волхв подошел к Владу, за плечо его ухватил и от костра отбросил:
– Прочь!
Народ зароптал.
– Не нужно ему ни тайное имя, ни благословение наших богов, ни слово княжеское! Не просто так собачий вой по всему городу идет уж третий день, а вороны облепили все маковки. Давно заприметил я колдуна злого, в Киеве промышляющего. Из-за него мор средь курей пошел, а у коров молоко скисло прямо в вымени. Только не думал я, будто ворог притаился в княжьем тереме, – и глянул так, что Влад отступил еще на шаг. Не было у Златоуста больше глаз человеческих, из них смотрела на Влада гладь колдовского озера, очень похожая на то, что заволокло небо, а в глубине мертвенно-болотные огни мерцали и заманивали.
– И то верно! Зачем чужаку благословение наших богов? – выкрикнул кто-то, и наваждение тотчас развеялось. Увидел Влад напротив себя страшного всклокоченного мужика, а вовсе не потустороннее чудище: дышать сразу стало легче, да и оторопь пропала.
– У него наверняка свои имеются! – поддакнул дородный купец, стоявший недалече от волхва.
Глянув искоса, рассмотрел Влад улыбку, растянувшую губы князя. С торжеством тот смотрел, довольный случившимся. Наверняка именно он подговорил Златоуста учинить гнусность.
«Странно лишь, что волхв послушал, прогневить богов не испугался, – подумал Влад, – или действительно заподозрил колдовство черное?»
– Чужак, прости хосподя, – прибавил еще кто-то, перекрестился и сплюнул под ноги.
На него тотчас зашикали: кто-то развернулся и дал в глаз охальнику, посмевшему оскорблять богов родных обращением к чужому византийскому божеству, но ни Владу, ни волхву не было до возникшей в задних рядах драки никакого дела.
– Ничего дурного я не творил, – ответил Влад.
– Но силу колдовскую отрицать ведь не станешь?
Имелся в том вопросе немалый подвох. Скажи Влад: «Буду отрицать», Златоуст найдет способ заставить его проявить себя, а там быстро на лжи поймает и вмиг припомнит все злодейства, произошедшие в Киеве за год, а то и раньше. Затем в голове всплыли слова Кощея, и Влад, выдохнув с облегчением, произнес:
– Если и есть во мне сила, то с волховской она не связана – не колдун я, в том ручаюсь.
– Зато оборотень, – волхв насупился, широкие кустистые брови сошлись на переносице, и от его фигуры повеяло стылым холодом, словно из могилы, хотя стоял он по-прежнему напротив костра.
Однако вместо страха, на который Златоуст наверняка рассчитывал, ощутил Влад ярость. Та сама собой в груди вспыхнула, озноб отгоняя. Может и лишил его Кощей своей защиты, но в лесу он находился под охраной Лешего.
– Ни разу, Златоуст, не ловил ты меня за руку, – ответил Влад с обычно несвойственной ему дерзостью. – Так и не наговаривай!
– Назови мне имя свое истинное! Чародеи его при рождении получают и забыть не могут! – потребовал тот.
Словно прозвенело в воздухе, ледяной ветер продрал до костей, тонкая рубаха на груди заиндевела, но на том все и кончилось. Не было такого, как с Кощеем в детстве: не