— А я хочу, чтобы он думал, — ответила Елизавета. — Это полезно для мужчин.
Поздно вечером, уже в тишине, Елизавета осталась одна в рабочей комнате. Свеча трепетала, тени плясали по стенам, на столе лежали эскизы: солнце для Екатерины, птицы, звери, маски, линии.
Она смотрела на них и чувствовала — впервые по-настоящему — что её прошлое и настоящее наконец-то не спорят, а разговаривают.
— Ну что ж, — тихо сказала она в пустоту. — Поехали, господа. Маскарад только начинается.
И где-то в глубине дворца, за толстыми стенами, будто в ответ, рассмеялась Екатерина — громко, свободно, предвкушая.
История делала вдох.
Глава 9.
Глава 9
Бал начинался задолго до того, как в залы хлынул свет, музыка и запахи духов.
Он начинался с тишины.
С той особенной, натянутой, почти звенящей тишины, которая бывает перед большим событием, когда дворец ещё не наполнен голосами, но уже живёт ожиданием. Когда зеркала в анфиладах отражают не людей, а предчувствие. Когда свечи зажигают не для света — для настроения.
Елизавета Оболенская стояла у высокого окна в отведённых ей апартаментах и смотрела на вечерний Петербург. Город под ней был другим — тяжёлым, влажным, строгим. Не тем нарядным и сияющим, каким он станет через час, когда экипажи выстроятся у дворца, а дамы, кутаясь в плащи, будут поднимать подолы платьев, чтобы не задеть ступени.
Она глубоко вдохнула.
— Ну что, — пробормотала она себе под нос, — если уж сгорать, то красиво.
Сестра мужа, Анна, сидела неподалёку и внимательно следила за ней поверх вышивания. За последние недели Анна изменилась не меньше самой Елизаветы: исчезла настороженность, ушла угрюмая сдержанность. Осталась внимательная, цепкая, живая женщина, которая впервые за долгое время чувствовала себя не приживалкой, а частью чего-то важного.
— Ты сейчас выглядишь так, будто собираешься на казнь, — заметила она спокойно. — А не на бал.
— В каком-то смысле это одно и то же, — хмыкнула Елизавета, не оборачиваясь. — Просто на балу казнят медленнее.
Анна усмехнулась.
— Ты слишком много думаешь.
— Это профессиональная деформация, — отрезала Елизавета. — Я без этого не умею.
Монашка — уже почти не монашка, а просто Марфа — стояла у туалетного столика и аккуратно перебирала флаконы, коробочки, кисти. В её движениях всё ещё была монастырская сдержанность, но глаза горели настоящим, живым интересом.
— Государыня велела передать, — сказала она, не поднимая головы, — что собачек приведут уже в залы. Она хочет, чтобы вы появились… эффектно.
— Разумеется, — сухо ответила Елизавета. — Куда же без эффекта.
Она подошла к зеркалу.
Отражение было… другим.
Нет, не красавица — она это знала и не обманывала себя. Но женщина, у которой появилась осанка. Взгляд. Собранность. Волосы уложены строго, но с тем самым изгибом у висков, который делал лицо мягче. Кожа — ухоженная, живая, не фарфоровая, а тёплая.
Платье — её собственный компромисс с эпохой. Всё по правилам, всё пристойно, но линии чуть чище, посадка точнее, ткань играет иначе. Не кричит — но заставляет смотреть.
— Ты стала другой, — тихо сказала Анна, глядя на неё через зеркало. — И это уже невозможно не заметить.
Елизавета встретилась с её взглядом.
— Вот это и пугает.
Музыка донеслась снизу — первые аккорды, пробные, ещё не для гостей. Дворец просыпался.
Бал ударил сразу — светом, движением, шумом.
Залы сияли. Свечи отражались в золоте лепнины, в зеркалах, в глазах. Маски — изящные, хищные, фантастические — превращали людей в символы: львы, птицы, мифические существа.
Фрейлины Екатерины входили, словно ожившая галерея образов.
Лебеди. Ночные бабочки. Луна в серебре. Пламя в оттенках граната.
И всё — её.
Елизавета шла медленно, рядом с Марфой, ощущая, как на неё смотрят. Не с вызовом, не с пренебрежением — с интересом. С удивлением. С тем самым любопытством, которое предшествует слухам.
— Это она? — шептали где-то сбоку. — Та самая Оболенская? — Не узнать… — Говорят, государыня в восторге…
Она делала вид, что не слышит.
Екатерина появилась не сразу — как и положено солнцу. Когда она вошла, зал будто выдохнул.
Императрица была в образе, который невозможно было спутать ни с чем: величественная, тяжёлая, сияющая. Но сегодня в ней было что-то ещё — озорство. Предвкушение.
И на её руках сидела маленькая белоснежная болонка с аккуратно подстриженной мордочкой и бантом.
Смех прошёл по залу волной.
— Посмотрите! — громко сказала Екатерина. — Даже мои собаки сегодня выглядят достойнее некоторых кавалеров!
Она заметила Елизавету сразу.
— Милочка! — воскликнула она, маня её рукой. — Подойдите же. Полюбуйтесь, что вы со мной сделали!
Елизавета склонилась в поклоне.
— Ваше величество слишком добры.
— Нет-нет, — отмахнулась Екатерина. — Я привыкла к лести. А это — чистая правда.
Она погладила болонку.
— Теперь они все требуют того же. Представляете? Вся псарня в бунте.
Смех усилился.
— Государыня, — спокойно ответила Елизавета, — красота всегда требует жертв. Даже среди собак.
Екатерина расхохоталась.
— Вот за это я вас и люблю. — Она наклонилась к фрейлине. — Видите? Не боится.
И в этот момент Елизавета почувствовала взгляд.
Не праздный. Не любопытный.
Пристальный.
Она медленно повернула голову.
Ржевский стоял у колонны, в маске волка. Высокий, спокойный, слишком уверенный для человека, который просто наблюдает. Его костюм сидел безупречно — тёмный, строгий, подчёркивающий фигуру. Серые глаза смотрели прямо на неё.
Уголок его губ дрогнул.
— Ну конечно, — подумала она. — Куда же без тебя.
Он сделал шаг вперёд.
— Госпожа Оболенская,