— Напали на наших за Уралом? На Туре? — предположил Хун Бяо.
— Угу, — Ивашка яростно колупался в почти седой бороде. — Либо кто-то из воевод врет. Причем, если бы напали Сашко со товарищи за Енисейском — тот тут уже двум воеводам врать пришлось бы. За Иркутском — трем! А такое провернуть в разы сложнее. Да и не сговорятся оне. Значит что?
Хун Бяо терял нить рассуждений своего… подельника? И лишь пожал плечами.
— А то и значит, что, ежели соврамши, так то тобольский воевода! Внял? Совершил татьбу и покрывает теперя. Мол, не было никаких черноруссов.
— Либо на Туре напали, — уточнил лекарь.
— Ну да… Либо на Туре… — задумался атаман Ивашка. — Оно, конечно, и такое моглось сподобиться. Но отрядец у Сашка крепкий был — трудно лесным бродягам такой сковырнуть. То есть, выходит: не бродяги то были. И всё одно получается: либо всё тот же воевода тобольский… либо царь.
Олёша невольно перекрестился в испуге — и сам изумился, что такой странный жест за эти годы успел к нему прилипнуть.
— Может, жив еще Сашко?
Ивашка покачал головой и махнул устало рукой.
— Ты сам рёк: три года прошло. Как ни огромна Сибирь, но столько по ней иттить немочно. Да и где он шел, коли не по Оби, не по Енисею да не по Ангаре?
Помолчал и озвучил страшное.
— Сгинули они. И Дурной, и Араташка, да и все прочие.
Страшно стало тогда Олёше. А ещё страшнее, что с той поры, почитай, три года прошло. Три года нет уже на свете Сашка, а он и не ведал. Жил себе, лечил царя…
«Царь! Неужто, царь?» — ожгла его страшная мысль.
— Нет, не мог государь… такое… Ему же самому от Сашка одна польза шла. А он не таков, чтобы ради гордыни порушенной на такое пойти. Никакой выгоды.
— Вот то-то, — покивал Ивашка каким-то своим мыслям. — Царю-батюшке гибель Дурнова одной невыгодой станется.
И почему-то в тот вечер Хун Бяо не обратил внимания на эти слова. Видно, весть запоздалая о гибели Дурнова совсем затуманила разум…
Черноруссы сдали подати в свой собственный приказ и уехали тихо-мирно. На какой-то момент даже стало казаться, что жизнь продолжила идти своим чередом.
«Даже странно как-то, — с обидой подумал Олёша. — Сашка, который всю эту жизнь построил, не стало — а ничего и не изменилось? Всё идёт своим чередом?».
Он ошибся тогда. Неясно, к счастью или к худу, но ошибся. Ибо Великое Небо не оставило незамеченным исчезновение сына Черной реки.
Не сразу. Сильно не сразу. Царь-батюшка уже успел жениться на Агафье Грушецкой, уже родился наследник, бедный даос Хун Бяо вырвал царицу из лап смерти — а Небо всё еще молчало. Олёша стал тогда в Кремле в великом почете. Он следил за здоровьем всей царской семьи, был вхож на Верху почти всюду…
Лекарь уже и подзабыл: то ли тогда еще 82 год шел, то ли уже наступил 83-й. Когда государь через вестника встретил его ещё на пороге дворца, который провёл никанца во внутренние царёвы покои.
Небольшая комната. Федор Алексеевич сидел за столом, без парадных одеяний, в черном ляшском доломане с золотым шитьем. После женитьбы на Агафье мода на всё ляшское заполонила весь Верх. Причём, одно дело мужская одежда, но ведь царская семья стала поощрять и женскую! И не только одежду. Некоторые, кто помоложе, начали брить бороды (и Хун Бяо всем сердцем приветствовал эту традицию!). Начали читать иноземные книги, вовсе не посвященные вопросам веры. Лекарь лично видел у государя том «Придворного» за авторством какого-то Гурницкого. Столпы боярства ворчали на новую моду, но тихо.
— Пришел? — хмуро бросил царь, и Олёша моментально понял, что нынешняя встреча будет посвящена не вопросам здоровья.
— Это вот что такое? — уже явно гневаясь, вопросил Федор Алексеевич и швырнул на стол свиток, который сразу принялся испуганно сворачиваться в трубку, ровно, ёж какой.
Не бумажный свиток. Пергаментный.
— Не ведаю, государь, — пожал плечами даос, не привыкший пугаться из-за вин, которых на себе не чувствовал.
— Ну, так прочти! — нетерпеливо рыкнул правитель. Много силы в нём уже было, изливалась она из Фёдора Алексеевича — и Хун Бяо поймал себя на тщеславии. Он гордился своей работой.
Аккуратно развернув свиток и слегка прищурив глаза (зрение уже начинало подводить), лекарь со всё возрастающим удивлением читал:
'Царю-государю Российскому ото всей Земли Чернорусской послание.
Знай, великий государь, что отныне вся Русь Черная; все ея пределы, поля, леса и прочие угодья — не в твоей власти. Все людишки на тоей земле проживающие — вольны и ничем тебе не обязаны. Более никакого выходу с Черной Руси ты не получишь'.
А дальше — имена, имена, имена. И Ивашки сына Иванова, и Васьки Мотуса, и Индиги с Тугудаем — десятка два имен знакомых Олёше, и еще полстолька имен неведомых.
Странно, но на миг на сердце у царского лекаря потеплело.
«Значит, не пошла жизнь своим чередом после смерти Сашка. Значит, нашлись люди, которых его исчезновение не оставило равнодушным… Целая страна нашлась».
Но на следующий миг на сердце похолодело: ясно, что такой поступок приведёт к большим и страшным последствиям.
— Ну? — с вызовом спросил царь, когда понял, что его лекарь всё прочитал.
— Не знаю, что сказать тебе, пресветлый государь. Ничего об этом мне неведомо было до сей поры.
— Да уж надеюсь, что неведомо! Ты скажи мне, как посмели эти иуды пойти на измену⁈ А Дурной-то твой каков подлец! Сам мне тут на коленцы падал, умолял, просил — а ныне вот что вытворяет! Пёс паскудный!
Ругательства редко падали с уст царя Фёдора. Ещё точнее: Хун Бяо их сроду не слышал. А тут такое… Но он вслушивался в них со всей страстью не поэтому. Искренний гнев на Сашка Дурнова был яснее любого чистосердечного признания: не знал царь о пропаже Амурского Большака. Не знал, а значит и не повинен!
Отлегло от этого на груди у Олексия Никанского. Ибо за много лет по-человечески прикипел он к государю российскому. Ко всей его семье. Но не мог не думать (после тайной встречи с Ивашкой) о