Первый куплет начала петь Аня, я боялся больше всего, что девушка, чей голос я никогда не слышал, не справится. Она не попадала в ноты, пела визгливо и противно, но я ощущал, что делает она это специально.
Выходи, красавица из Сохо,
Дай полюбоваться мне тобою!
Увидать бы, наконец, неплохо
Ту, что всех затмила красотою.
Ксения ответила ей одной строчкой: «Да, я лучше всех! Я лучше всех!»
На что Аня театрально расхохоталась, и кривляясь пропела:
«Я готова поручиться, что никто на такую не польстится!»
И последний куплет они спели вместе, но вразнобой, что получилось совсем хорошо:
Нет, Мэкки — мой. Мы неразлучны с Мэкки.
Со мной одной любовь его навеки.
И не сошла с ума я,
И всякого дерьма я
Бояться не желаю —
Смешно!
Закончив петь, обе посмотрели на меня, и каждая ждала моего одобрения. А я, не зная, какую из девушек похвалить больше, чтобы не обидеть другую, лишь показал им большой палец. Они обе расплылись в радостной улыбке, словно я их одарил мешком золота.
— Так, теперь Люси уходит. Остаётся Полли, — сказал я.
— Почему, Олег Николаевич? — с лица Ани сразу сползла радостная улыбка, она обиженно заморгала. — Я же должна вас… то есть Мэкхита спасти?
— Нет, Аня. Мы решили вот с Эдуардом сократить пьесу и соединить два ареста Мэкхита в один.
— Ну, ладно, — протянула Аня, надув губки.
Она сошла со сцены и села на первом ряду, поглядывая исподлобья, кусая губы.
— Ксения, ты поняла, что нужно сыграть второй арест Мэкхита, когда он просит денег?
— Да-да, я поняла, Олег Николаевич, — быстро произнесла она.
Я сделал вид, что схватился за прутья решётки, выкрикнув: «Полли!»
Ксения оказалась рядом, произнесла таким нежным, мягким тоном, что у меня ёкнуло что-то внутри: «Да, дорогой, Мэкки, я здесь, твоя Полли»
«Полли, слушай! Ты можешь вытащить меня отсюда? Я тут договорился с тюремщиком. Мне нужна тысяча фунтов.»
«Тысяча фунтов? Какие пустяки. Как только откроется банк, я возьму со счета эту сумму»
«Какой банк? Мне нужны наличные и сейчас!»
«О дорогой Мэк, я сделала все, как ты сказал. Все деньги, которые получила от твоих людей, положила на банковский счёт. Банк откроется в десять. И ты получишь тысячу фунтов»
«Банк отроется в десять часов⁈» — я постарался вложить в эту фразу все оттенки отчаянья. — «Но к тому времени я буду мёртв!».
«Ну, я не знаю, Мэк», — Ксения театрально пожала плечами. «Знаешь, я могу поговорить с кем-нибудь. Может быть, с самой королевой. Прости.»
Я увидел, что Брутцер что-то сказал Витьке Тихонову, и показал жестами. Тот кивнул и оказавшись, рядом с Ксенией, обнял ее и увёл в сторону.
Повернувшись ко мне, спросил:
— «Ну как, нашёл тысячу фунтов?», — когда я печально покачал головой, добавил грубо: «Ну, тогда пошли».
Понурив голову, я сделал вид, что выхожу из тюремной камеры. Приблизившись к краю сцены, я выдал монолог Мэкхита:
«Дамы и господа! Вы видите, перед собой погибающего представителя сословия мелких кустарей, что взламывали честным ломом убогие кассы лавчонок. А теперь их поглощают олигархи, за которыми стоят крупные банки. Что такое фомка по сравнению с акцией? Что такое налёт на банк по сравнению с основанием банка-монополиста? Что такое убийство человека по сравнению с использованием его в своих интересах? Я прощаюсь с вами, сограждане. Благодарю вас за то, что вы пришли.»
Я поклонился, по потом подошёл к синтезатору, чтобы подыграть себе в предсмертной балладе:
Прощайте, люди, я сейчас умру,
И это вас, я знаю, не печалит.
Хотя, конечно, правде и добру
С моей кончиной вряд ли полегчает.
Без крови не прожить людскому стаду,
Без казни вам не выдержать и дня.
Вчера я вас — сегодня вы меня.
И мой помост подобен пьедесталу:
Вот — человек! (Не по своей вине.)
Прощаю вам. А вы простите мне.
Когда закончил, снял руки с клавиатуры и повернулся, то увидел у всех такие печальные лица, даже у ребят, будто я реально пел перед собственной смертью. У Ксении глаза выглядели заплаканными, мокрыми, она отвернулась, приложила платочек к глазам. Но меня больше интересовало мнение режиссёра:
— Ну как, Эдуард Константинович? Не сильно джазово получилось?
— Даже не знаю, что сказать… — покачал он головой. — Слов нет. Это превосходно. Так трагично. Вы прирождённый артист. Я бы вас в свой театр взял, на главные роли.
— Спасибо, конечно. Мне моей физики хватает, — я усмехнулся, не поверив в лесть режиссёра. — И астрономии.
— Ну, что последнюю сцену с казнью будем репетировать?
— Нет, давайте уж завтра. Привезут декорации. И уже с настоящим эшафотом и виселицей сделаем.
— Ну хорошо. Раз вы так решили, — протянул он, не став спорить. — Я думал завтра провести целиком генеральную репетицию, со всеми сценами.
— Для этого мне нужно записать всю фонограмму, и особенно к тем зонгам, к которым я не успел сделать.
— И все-таки, Олег Николаевич, тот финал, что я придумал, подошёл бы лучше.
— Я подумаю. Хотя… Знаете, может быть, сделать так, как вы предложили, но с одной поправкой.
— С какой? — он явно заинтересовался.
— Пусть будет так: оплакивать Мэкхита придут Люси, Полли и Дженни. Они будут притворно рыдать. А потом я восстану из гроба, и мы все вместе споем балладу Мэкки-ножа, и я станцую с каждой.
Брутцер замер, видно, переваривая услышанное, представляя то, что я придумал буквально пару секунд назад.
— Станцуете? — он почесал нос, покачал головой. — Наверно, будет хорошо. Только сможете ли вы?
— Сможем.
Я встал в центре сцены и объявил:
— Так, на сегодня репетиция окончена. Все по домам!
Когда все шумно переговариваясь, обмениваясь впечатлением, ушли. Я закрыл актовый зал на двойной засов. Вернулся на сцену, сев к синтезатору, поставил ноты и задумался. Может быть, стоит часок поспать? Только сейчас я понял, как устал, и держался только на эмоциональном подъёме, подстёгивая себя азартом.
Но вспомнив, что у меня нет с собой будильника, решил все-таки записать пару зонгов, боялся, что если я сейчас лягу на диван и выключу свет, то провалюсь в сон до утра. Просмотрел список тех зонгов, для которых уже записал минусовки, их оказалось лишь половина. Поэтому я начал записывать фонограмму для остальных. Нацепив наушники, отключившись от