Колобанов: «Вольно, садитесь, ребята! Значит так! Нам дан приказ остановить танковую колонну, которая движется на Красногвардейск.»
1-й парень, изображавший танкиста: «А сколько там танков?»
Колобанов: «По данным разведки, около 43»
2-й парень: «Ого! А когда прибудет подкрепление?»
Колобанов: «Подкрепления не будет. Нам нужно справляться своими силами.»
3-й парень: «По-моему, это самоубийство. Пятью танками сорок три не остановить.»
Потом Колобанов с умным видом начал разглядывать карту на столе, объяснять, как можно засесть в засаде, чтобы остановить немецкие танки.
«Свой танк я поставлю вот сюда, окопаемся и замаскируемся. Дорога отлично простреливается. Если подбить первую и последнюю машину, немцам некуда будет деваться. Их можно будет уничтожить.»
Пацаны зашумели, но в конце концов парень, изображавший Колобанова, воскликнул: «Тогда за дело!»
Просмотрев эту сцену, я едва заметно усмехнулся. Естественно, во время войны было создано немало мифов для поддержки морального духа бойцов. Но сорок три танка? В немецких документах ничего об этом бое не оказалось. Но мифы сильнее документов.
Затем стол убрали, занавес закрылся, и зазвучал из динамиков, закреплённых на стенах, что давало какой-то странный моно-стереоэффект, женский голос:
«Однажды, разбирая старые письма, я наткнулась на маленький пожелтевший конверт, адресованный моей бабушке. Это было письмо моего деда с фронта, прочитав которое я поняла, сколько в нем тепла, любви и надежды! Надежды на светлое завтра после войны.»
Занавес со скрипом разошёлся на две половины, и на сцене уже стояла скамейка, где сидел мальчик и девочка в обычной одежде. Пацан держал в руках большую холщевую сумку, из которой торчали обычные почтовые конверты с марками и гашением.
«Ребята! Иди сюда быстрее, посмотри, что я нашёл!» — воскликнул он.
Девочка откликнулась: «Ну и что там у тебя?»
«Вот, смотрите!» — приподнял сумку с письмами.
Они начали вытаскивать конверты, рассуждать с пафосом, что это военные письма, которые не дошли до адресата, читали выдержки. Публика в зале явно заскучала, слышались едва заметные зевки, а кто-то откровенно спал, опустив голову. Ребята играли искренне, но явно плохо понимая, о чем вообще речь идёт в этой сценке. Военные письма не посылали в конвертах, для этого их не могли напечатать в таком количестве. Просто писали на листочках из тетрадок, а потом складывали треугольником, подписывали адрес.
Мужик, что похвалил меня за пение, откровенно дрых, пытаясь несколько раз положить голову мне на плечо, и похрапывал.
Когда все действо закончилось, директор поднялся, громко поблагодарил всех участников. Повернувшись к залу, повторил благодарность. Все оживились, начали подниматься, выходить в проход, потянулись к выходу.
Зал опустел, и я решил, что мы уже можем вновь начать репетировать. Ко мне медленно подошёл Брутцер, присел рядом и с ноткой осуждения обронил:
— Да, Олег Николаевич, в вас умер прекрасный артист.
— Зато родился хороший учёный. Надеюсь, — парировал я быстро. — Давайте делом займёмся.
Я открыл свой блокнот, просмотрел записи. На очереди стояла сцена, где Мэкхит, то есть я, прощается с Полли. Взобравшись на сцену, я помог ребятам установить королевскую кровать с резными спинками под красное дерево. Не хватало только балдахина и вполне бы это сошло для какого-нибудь фильма средней руки об аристократах. Я разлёгся на кровати, ожидая, когда рядом окажется Ксения-Полли и начнёт произносить свой монолог.
Но время шло, Ксения не появлялась. В сильном раздражении я вскочил, подошёл к краю сцены, и понял, что девушка опять исчезла. Я спрыгнул вниз и, стараясь не злиться, спросил Аню:
— Куда Ксения ушла?
— Она к завучу пошла, — пробормотала Аня, отвернулась, словно выдала мне самую страшную тайну.
— Зачем⁈ — так громко выкрикнул я, что бедная девочка вздрогнула, вжав голову в плечи.
— Н-не знаю, — чуть заикаясь, почти прошептала Аня.
У меня задёргалось веко нервным тиком, повлажнели пальцы. Понять не мог, что случилось с Ксенией, почему она так странно ведёт себя? У девушек каждый месяц бывают такие дни, когда они могут стать не адекватными. Но ё-моё! Только не сейчас, когда нам надо пройти всю пьесу до конца!
Я выскочил в коридор, почти бегом ринулся к лестнице, перепрыгивая две ступеньки, взлетел наверх, к учительской и когда подошёл ближе, услышал обрывок разговора.
— Ратмира Витольдовна! Пожалуйста! Отдайте заявление! Я передумала! — голос Ксении звучал так жалобно, словно она умоляла.
— Деточка, я не могу тебе отдать. Ты написала добровольно. Сама решила, — с металлом в голосе ответила Витольдовна.
— Но я прошу!
— Не проси! Дело сделано! — отрезала завуч, дверь со скрипом распахнулась, едва не вмазав меня в стену.
Не заметив меня, старая грымза прошла, высокомерно подняв голову, и, кажется, в глазах за старомодными очками я увидел торжество.
Вслед за ней вышла, словно побитая собака, Ксения, понурив голову, плечи вздрагивали от всхлипываний. Пройдя пару шагов, прижала руки к лицу, убежала в дамский туалет. Совершенно обескураженный, я вернулся в актовый зал.
Расположился рядом с Аней, посмотрел таким взглядом, что девушка побелела, как мел.
— Аня, что за заявление написала Ксения? Ты знаешь об этом?
— Н-нет, н-не знаю, Олег Николаевич, — девушка отвела взгляд, так что я прекрасно понял, она врёт.
Но настаивать я не стал, заметив, как Аня дрожит, не зная, куда деть руки. Просто забрался на сцену и стал ждать возвращения Ксении. Она появилась в дверях, и даже отсюда я видел, что она плакала, распух носик, покраснели глаза. Но она выпрямилась и спокойно прошла к сцене. Вбежала по ступенькам. И тут же соврала:
— Извините, Олег Николаевич, я была в дамской комнате.
— Хорошо. Давайте репетировать, — разоблачать девушку я не стал, расспрашивать тоже. Но эта аура тайны, перепады настроения начали потихоньку бесить.
Я вновь улёгся на кровать, ощущая приятный холодок и мягкость матраса, который положили на упругие ламели основания, и стал ждать, когда, наконец, Ксения соизволит произнести реплику.
Она взошла на сцену и проговорила свою реплику:
«Мэк, я была у Брауна, там был мой отец. Они хотят тебя арестовать. Отец грозил всякими ужасами. Браун хотел тебя защитить, но сдался. Он сказал, что тебе нужно сбежать. Надо собирать вещи!» — Ксения с таким чувством, так проникновенно сказала это, что сердце у меня оттаяло и я перестал сердиться.
— «Глупости, Полли, иди лучше ко мне. И мы с тобой займёмся делом гораздо приятней, чем собиранием вещей», — раскрыв объятья, улыбнулся.
—