Экле Дар
Баронство в подарок
Пролог
Дождь стучал по жестяной крыше автолавки назойливым, однообразным барабаном. Внутри пахло формалином, остывшим металлом и едва уловимой, но въедливой сладостью разложения — знакомый коктейль, ставший для Полины Ивановой чем-то вроде духовой воды.
Она откинулась на спинку стула, до хруста выпрямляя онемевшую спину. Тридцать семь лет, из которых последние двенадцать — здесь, в подвале Следственного комитета, в обществе тех, кто уже никуда не торопится. Тишина. Именно за этой благословенной тишиной она и ушла из роддома, где жизнь входила в мир с криком и кровью. Здесь жизнь уходила, и делала это, как правило, молча.
Но этот экземпляр был болтлив. Молча, конечно, но красноречиво.
«Ну что, дружок, — мысленно обратилась она к телу на столе, — рассказывай. Кто так постарался?»
Мужчина, лет сорока. Причина смерти — острая кровопотеря. Но не от ножевого или пулевого. Грудь и живот были покрыты странными, почти ритуальными насечками, расположенными в виде концентрических кругов. Ни грамма крови на одежде, значит, раздели и истязали уже где-то в другом месте. А потом аккуратно доставили на свалку за заброшенным заводом, словно сдавая на утилизацию.
Полина провела рукой в перчатке над одним из порезов. Чистая работа. Хирургический инструмент. Но не скальпель — что-то более тонкое и изогнутое. И никаких следов борьбы. Либо был под воздействием мощных препаратов, либо… доверял своему палачу.
В кармане ее халата завибрировал телефон. На экране — «Начальник».
— Иванова, ты где? Протокол по делу № 374-Б готов? Завтра утром на столе у прокурора!
— Анатолий Петрович, — голос ее звучал устало и ровно, — если я сейчас волшебным образом перенесусь во времени на два часа назад и начну печатать, то, возможно, успею. А так — будет к обеду. Тут… нюансы.
— Какие еще нюансы? Убийство с особой жестокостью, все очевидно!
— Очевидно только то, что ничего не очевидно, — парировала она. — Ритуальные надрезы, но без символики. Ноль улик на месте. И идеально чистая работа. Это не бытовуха. Я хочу еще раз проверить…
— Проверишь завтра! Иди уже домой, время половина первого ночи. Заснёшь за рулем — виноват буду я.
Связь прервалась. Полина вздохнула, сняла окровавленные перчатки и швырнула их в бак. Он, как всегда, был прав. Голова гудела от усталости. Этот «нюанс» не давал ей покоя. Он не вписывался в привычные схемы, был словно инородным телом в аккуратной картотеке ее профессионального опыта.
Через пятнадцать минут она уже сидела в своей старенькой иномарке. Дождь не утихал, превращая ночной город в размытое полотно из света и теней. Ветер боролся с потоками воды, щетки метались туда-сюда, едва справляясь. Она выехала на пустынную загородную трассу, привычно включила аудиокнигу — какой-то фэнтези-роман о драконах и магах. Парадокс: на работе — тишина, а в машине хотелось хоть каких-то голосов, пусть и вымышленных.
Мысли вновь вернулись к делу. Эти надрезы… точные, выверенные. Словно кто-то чертил по коже сложную схему. Или проводил ритуал.
«Ладно, Полина Андреевна, хватит, — одернула себя она. — Завтра с свежей головой…»
Мысль оборвалась. Встречная фура на затяжном повороте внезапно выскочила на ее полосу. Ослепляющий свет фар, заполнивший вселенную. Резкий, животный звук собственного крика, который она сама услышала как будто со стороны. Удар. Всепоглощающий, оглушающий.
И потом — тишина. Та самая, которую она так ценила.
Последней осознанной картинкой перед тем, как сознание погасло, был не образ любимых людей — их у нее и не было, не вспышка прошлой жизни, а странная, навязчивая деталь с того самого тела.
Идеальные, почти математические круги на бледной коже.
Последняя мысль, обрывком, полная профессиональной досады и черного, самого черного юмора:
«Черт… а отчет… так и не дописала…»
Глава 1
Сознание вернулось ко мне медленно, нехотя, как будто выныривая из густой, вязкой смолы. Первым пришло ощущение тела. Чужого. Слишком легкого, слишком хрупкого. Голова раскалывалась, виски сдавливала тупая, ноющая боль. Во рту стоял вкус меди и пыли, горло пересохло так, что каждый глоток давался с трудом. Живот сводила знакомая, до тошноты знакомая судорога — голод. Но не тот, что бывает от пропущенного ужина, а долгий, изматывающий, вгрызающийся в самое нутро.
Я лежала с закрытыми глазами, боясь их открыть. Логика, выстроенная за годы работы с холодным, неумолимым фактом, отказывалась принимать реальность. Последнее, что я помнила — ослепляющий свет фар, визг тормозов, всесокрушающий удар и… тишину. Тишину морга, которую я так ценила.
«Кома? — первая более-менее вменяемая мысль пробилась сквозь боль. — Лежу в больнице? Под аппаратами?»
Но запахи… Запахи были неправильными. Не стерильной белизной и антисептиком, а пылью, старым деревом, затхлостью и едва уловимым ароматом увядших трав. Воздух был холодным и неподвижным.
Я заставила себя приоткрыть веки. Мир проплыл передо мной мутным пятном, медленно собираясь в картинку. Надо мной были не белые потолки с люминесцентными лампами, а темные, резные балки, покрытые паутиной и вековой копотью. Тусклый серый свет пробивался сквозь маленькое, грязное окно в массивной каменной стене.
Я повернула голову, и по телу пронеслась новая волна слабости. Я лежала на широкой кровати с пологом из грубой ткани. Комната… Комната была аскетичной до бедности. Голые каменные стены, потрескавшийся камин, на полу — грубые доски. В углу — сундук. Дверь — дубовая, с железными накладками, выглядела непроходимо прочной.
Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Это не больница. Это даже не палата интенсивной терапии. Это было похоже на… камеру. Или на комнату в каком-то древнем, заброшенном замке.
Я снова сжала руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Боль была реальной. Худые, почти детские пальцы. Я подняла руку — тонкое, болезненно-белое запястье. Длинные, спутанные волосы цвета пшеницы упали мне на плечи.
«Чужое тело, — с леденящей ясностью осознала я. — Это не мое тело».
Я медленно, преодолевая головокружение, села на кровати. Костей не ломило, как после аварии. Не было трубок и капельниц. Была только эта всепоглощающая слабость и жуткое ощущение диссонанса. Мой разум, опыт, знания — все было при мне. Но оболочка… оболочка была другой. Молодой. Чужой.
«Клиническая смерть? Галлюцинации умирающего мозга?» — отчаянно цеплялась я за рациональные объяснения. Но все было слишком осязаемо. Шероховатость одеяла под пальцами, холод камня сквозь тонкую подошву (я была боса), кисловатый запах собственного немытого тела.
Я доплелась до глиняного кувшина, стоявшего на сундуке, и сделала несколько жадных глотков