После обеда, провожаемые шумным обществом и военным оркестром, молодые сели в огромный удобный возок Григория Ивановича, побывавший уже с ним в Петербурге и подаренный им теперь новоженам. И во главе длинного поезда, состоявшего из тридцати обшитых кожей и парусиной кибиток с богатым приданым Ани, возок тронулся в дальний путь с первой остановкой в Красноярске, где молодым предстояло провести брачную ночь в заранее приготовленном Григорием Ивановичем помещении. Шелихов с Натальей Алексеевной провожали их до Олонка, верст за тридцать от Иркутска вверх по Ангаре.
Глава 2
Первый русский трест в Америке
По возвращении Резанова в Петербург, карьера его пошла в гору спорым ходом. Сначала Екатерина поморщилась, узнав, что ее ревизор, посланный проконтролировать подозрительного ей Шелихова, очевидно стакнулся с ним, женившись на его дочери. Но, прочитав обстоятельный доклад Резанова и донесение синоду архимандрита Иоасафа, не находившего слов, чтобы вознести заботливость Резанова и о монахах, и о переселенцах, Екатерина сложила гнев на милость и соизволила на назначение его в штат Зубова, который об этом просил в исполнение обещания, данного Резанову пред отъездом позаботиться о нем. Вскоре потом, по просьбе обер-прокурора сената Державина, Резанов был назначен секретарем и вслед затем обер-секретарем гражданского департамента. Так что служебная жизнь баловня судьбы налаживалась очень удачно.
Дома тоже все шло очень хорошо. Поселились молодые неподалеку от Петра Гавриловича на Первой линии Васильевского Острова между Большим и Средним проспектами в уютном особнячке, окруженном парком, остатками прежнего леса, где и боровики, и рыжики, и подберезовики водились еще во множестве: тогда места эти только недавно начали застраиваться, а Малый проспект – тот все еще представлял лесную просеку с кое-где лишь осевшим жильем. Жили довольно замкнуто, наслаждаясь первым временем близости, но много ездили в театры, до которых Аня оказалась большой любительницей: в придворный, помещавшийся поблизости от них в бывшем Головинском каменном доме близ «кадетского дома», т. е. Шляхетного корпуса; в французскую комедию, итальянскую оперу, в немецкий на Большой Морской, ставивший и русские спектакли, директором которого через несколько лет станет хороший знакомый Резанова, известный немецкий писатель Август-Фридрих-Фердинанд Коцебу, с именем которого мы встретимся позже. С интересом следили за театральной жизнью, за романом любимцев Екатерины, Силы Николаевича Сандунова и Лизаньки Урановой, которую преследовал своим вниманием всесильный старик граф Безбородко, старавшийся помешать браку влюбленных при помощи директоров придворного театра, Храповицкого и Соймонова. Были и на знаменитом спектакле уволенного-таки директорами Сандунова, на котором талантливый актер отдал на суд взволнованной публики свой несчастный роман, искусно вплетая его в свой монолог в конце пьесы. Видели и финал этой драмы, попав на представление собственной оперы Екатерины «Федул с детьми», во время которого несчастная Лизанька Уранова упала на колени и протянула августейшему автору письмо, заключавшее просьбу «учинить ее счастливой, совокупя с любезным женихом», после чего Лизанька, по приказанию Екатерины, была обвенчана с Сандуновым в придворной церкви, а директоры Храповицкий и Соймонов уволены, и нежные сердцем прекрасные обитательницы Петербурга, включая Аню, лили слезы, тронутые счастливой развязкой трогательного романа.
У Ани оказалось миленькое сопрано, и по настоянию Резанова она стала брать уроки пения у оперной итальянки Аделины Розетти. По вечерам он ей аккомпанировал на клавикордах, а она ему пела тогдашние излюбленные песенки, включая его любимую на слова его друга, поэта Дмитриева, «Стонет сизый голубочек». Нежно звучал маленький голос хорошенькой Ани, меланхолично звенели клавикорды, заливались канарейки в золоченых клетках, и на окнах розовели, алели, пунцовились герани. Это розовое сентиментальное счастье продолжалось около года. Потом оно вдруг омрачилось. Пришла страшная весть из Иркутска Григорий Иванович приказал долго жить, внезапно скончавшись от удара 25 июля 1795 года. А вскоре за вестью поспешила приехать из Сибири сама Наталья Алексеевна, чтобы раскрыть зятю правду о Русской Америке мужа, так как рано или поздно теперь правда эта должна была вылиться наружу. Как Резанов и догадывался по некоторым намекам, слышанным в Сибири, многое из того, что рассказывал ему Григорий Иванович о благоустройстве и цивилизации Русской Америки, было значительно преувеличено. Наталии Алексеевне пришлось показать Резанову письмо архимандрита Иоасафа, найденное в бумагах мужа. Иоасаф горько жаловался на бедственное положение монахов, у которых через несколько месяцев по приезде на Кадьяк не стало ни еды, ни свечей, ни церковного вина для совершения богослужения. Писал Иоасаф, что сами они еле живы, семьи переселенцев в большинстве вымерли, а промышленники проводят жизнь в блуде и пьянстве, над монахами глумятся, церкви сторонятся, в чем первый пример им подает сам правитель Русской Америки Баранов. Всегда уравновешенная Наталья Алексеевна была теперь вне себя от волнения.
– Николай Петрович, как своему, скажу вам откровенно, наше дело, с такими трудами созданное, идет далеко не так, как такому огромному делу идти бы следовало, – признавалась она. – Боюсь, развалится оно. Уж на него иностранцы зубы точат. Ради Бога, возьмитесь за него, разработайте план, как по-новому устроить компанию на манер английской гудзоновой или ост-индских, как повести дело просвещено и умно, на пользу нашу и туземцев, а не только в свой карман глядя, как Голиков и наши Иркутские купцы, в иркутской конторе заседающие, это делают. К участию в деле больших людей привлеките.
Перед отъездом Наталья Алексеевна спросила Резанова, не мог ли бы он попросить своих приятелей, Державина и Дмитриева, написать эпитафии для памятника Григория Ивановича, достойно отметив в них большие заслуги покойного пред родиной. Резанов поспешил написать об этом Дмитриеву в Москву, а с Державиным повидался лично. Гаврила Романович с тем большей охотой согласился исполнить просьбу Натальи Алексеевны, что покойного мужа ее, большого