– Стойте, стойте! Объезжайте станцию. Там оспа. Как мухи люди мрут.
Поскакали к Алла Юнн. Река злая, седая, разлилась, кипела. Казаки и проводники стали, замялись.
– Чего задумались! Вперед, живо!
Спорить было бесполезно. Якуты переплыли первые – перекинули Резанову веревки. Взяв концы их в обе руки, Резанов поплыл. Дело шло хорошо, как вдруг уже почти у берега лошадь его попала в водоворот, испугалась. Резанов нагнулся успокоить – огладить ее, выронил концы веревок, чуть не свалился, удержался, но весь промок. Через минуту лошадь вынесла на берег. Казаки увидали – барин весь мокрый, испугались, кинулись собирать дрова для костра. Но наломанные сучья были сырые, огонь не принимался, а Резанова всего трясло.
– На конь, на конь, – заторопил он. – Нечего зря время терять. Поскочу – согреюсь. Вперед!
Поскакали. Резанова колотил озноб. Вдруг он покачнулся в седле и начал никнуть. Казаки успели подхватить. Один из них посадил его спереди себя у луки седла и, прибавив ходу, понесся к видневшимся невдалеке юртам.
Остановились у самой большой. Гостеприимный старик-якут уложил важного гостя в почетной, самой теплой части юрты на свежую солому. Начался жар, разыгралась запеченная в Калифорнии малярия. Старик алеут смотрел на метавшегося на соломе гостя и качал головой: шибко болен барин. Иван, вспомнив приемы Лангсдорфа, дал больному большую порцию индейского противолихорадочного снадобья, которым снабдил его Баранов, отточил нож, прокипятил его и пустил кровь. Крови вышло много. Резанов открыл глаза, лучше стало сразу. Но началась страшная слабость. Пришлось отлеживаться. Пролежал неделю. Встал, шатаясь. Заторопился сразу же.
Шла пятая неделя пути. Иван взмолился:
– Поберегите вы, Бога ради, себя, Николай Петрович, полежите еще. Куда вам эдакому скакать. Еле ведь на ногах стоите.
Не стал слушать.
– Якутск недалеко. Там полежу, может быть. Теперь живо в путь. Сколько времени потеряли!
Крошечный тогда Якутск, узнав о приезде важного путешественника, заволновался. Местное общество обрадовалось: верно поживет с нами редкий гость, чтобы отдохнуть, будем чествовать, повеселимся в кои то веки.
Куда там! Резанову было не до веселья. Он пристал в большом доме агента компании. Комнаты ему отвели просторные, теплые, и он решил, было, в самом деле дать себе отдых недели на три, отлежаться хорошенько. Но полежал неделю, почувствовал себя лучше, вскочил, рассчитал проводников якутов, которые дальше были не нужны, вместо них нанял еще нескольких казаков, приказал отправить более громоздкий багаж водой в Иркутск с началом навигации, отобрав с собой самое нужное, и решил:
– Завтра налегке в путь!
Губернатор приехал его умолять.
– Как можно, ваше высокопревосходительство, в таком положении ехать. Вы себя погубите.
– Пустяки! – ответил Резанов по обыкновению, – До Иркутска недалеко уж. Там передохну опять.
– Какое недалеко! Две тысячи семьсот верст. Как вам скакать их, не набравшись сил! Поживите с нами, дайте нам почествовать, похолить вас. Весь город просит.
Но уговоры были тщетны. Еще хорошо Лена вдруг ночью стала. Купили удобные сани. Укутанный мехами Резанов лег на дно их и полетел по льду реки, как стрела, спущенная с тетивы, – как когда-то с Григорием Ивановичем по Байкалу летал. С Витима – с полпути к Иркутску – мороз стал крепчать. Останавливались только дважды в сутки – поесть жаркого и напиться горячего.
Резанов в санях отлежался, вдруг объявил, что совсем поправился и решил – дальше опять верхом скакать, чтобы скосить путь к Иркутску через Братскую степь. Поскакал, но скоро пришлось отказаться: в степи началась гололедица, у лошадей ноги расползались, приходилось часто спешиваться, вести коней в поводу. Последние тридцать верст до Качука ехали двенадцать часов. Отдохнув два дня в Качуке, Резанов приказал Ивану купить для него телегу, сел в нее и погнал:
– Вперед полным ходом! Надо время нагнать! До Иркутска – рукой подать.
Тройка, запряженная в простую телегу, понеслась, далеко оставив позади казаков с багажом. Телегу мотало из стороны в сторону, швыряло на колдобинах, подбрасывало, раскатывало. Резанова бросало вверх, вниз, во все стороны, ямщик только головой крутил, поглядывая на барина и дивясь его выносливости, и гнал согласно приказу. К ночи примчали в попутную деревню. Резанов был вне себя от усталости. Температура сразу скакнула вверх. Деревня была русская, зажиточная. Узнав, кто путник, бородачи крестьяне пришли просить, кланяясь в пояс, не побрезговал бы посол царский их хлебом-солью, погостил бы у них в деревне, отдохнул несколько дней. Резанов поблагодарил и согласился остановиться на одни сутки. Пользуясь этой остановкой, смотритель почтовой станции погнал нарочного в Иркутск к губернатору с рапортом, какой важный гость на Иркутск путь держит. В то время иркутским генерал-губернатором был тайный советник сенатор Иван Борисович Пестель, отец декабриста, раньше, при Павле, служивший в Питере почт-директором. Пестель управлял Сибирью, живя в Петербурге. Пользуясь этим, иркутский гражданский губернатор Трескин, прославившийся своими варварскими методами управления и насилиями над управляемыми, грабил Сибирь легендарно. Узнав, что к Иркутску приближается действительный камергер Государя и, значит, в некотором роде, око и слух царевы, Трескин решил на всякий случай ублаготворить Резанова елико можно и встретить пышно. В сопровождении градских властей и военного эскорта Трескин выехал на встречу Резанову за город. При въезде Резанова в город, грохнул пушечный салют. На паперти собора ждал сам владыка в полном облачении с крестом. Отслужили пышный молебен, и губернатор повез гостя к себе в дом. Но тут Резанов запротестовал и от всяких дальнейших чествований решительно отказался, попросив, чтоб к нему прислали хорошего лекаря и оставили в покое. Старший врач городской больницы нашел в общем положение Резанова серьезным, но не внушающим опасений: запущенная болотная горяча, а, главное, большой упадок сил, как результат и переутомления, так и главным образом неумелого кровопускания, которого делать отнюдь не следовало. Резанова уложили в кровать. Он вылежал две недели, почувствовал себя лучше и решил продолжать путь. Врач настаивал, чтоб он пробыл в Иркутске до мая, обещая поставить его совершенно на ноги, но Резанов не хотел и слышать об этом. Тогда решили, что чем скорее выехать, тем лучше, пока дороги не распустились, – уже март наступал. И без просьбы Резанова врач сам настоял, что проводит его до Красноярска – поскачет рядом, чтобы не спускать с него глаз. Резанов согласился.
Как ни молил Резанов губернатора, без прощального банкета все же не обошлось. Собрался весь город. Резанов напряжением своей удивительной воли нашел силы подтянуться, надеть свой пышный мундир и быть очаровательным на банкете. И, глядя на него, никому не верилось, чтоб блестящий царский посол мог быть сколько-нибудь болен опасно.
На следующее утро все власти, все