Для восточнославянского (и отчасти южнославянского) фольклора особенно типичны сказки, в которых мачеха отдает падчерицу во власть демонического существа (Бабы-яги, черта, Мороза, лошадиной головы и т. п.), чтобы погубить ее. Этот сюжетный комплекс в указателе Аарне – Томпсона – Андреева фигурирует под номером 480, причем Андреев указывает для русской сказки дополнительные варианты (480 В, С), неизвестные фольклору других народов. Сказки этого типа генетически представляют собой соединение социального мотива мачехи – падчерицы с наиболее архаическим социальным типом, рисующим отношения человека с духами, – «посвящение», службу у духа и т. п.
Легенды о посещении героем жилища духов и приобретении с их помощью магических свойств, получении чудесных предметов, как известно, необыкновенно популярны у первобытных народов и составляют важный источник сюжетов и сказок «цивилизованных» народов. В первобытных легендах и мифах либо человек шел к духу, либо дух «похищал» человека. Нередко он посещал духа вопреки запрету старших, предупреждавших героя об опасности[38].
Второй элемент в нашей сказке распадается на два эпизода, каждый из которых делится еще на два, смягчая таким образом переходы между условно реалистичной и чудесной, мифологической частями. В итоге четыре новых элемента обрамляют центральный архаический.
Периферийные эпизоды, первый и пятый, напоминают новеллистическую сказку. Как известно, новеллистическая сказка развивается из волшебной, однако в ней происходит уменьшение, сглаживание чудесных элементов, часто остается только один волшебный образ или мотив, остальные же перипетии сюжета основываются на человеческих, хоть и драматически преувеличенных, отношениях. Закономерным образом в новеллистической сказке на фоне снижения роли чудесного увеличивается степень личной инициативы и произвольности персонажей-людей. Героям уже не приходится рассчитывать на чудесных помощников или таинственную власть волшебных предметов в той мере, в которой это происходит в волшебной сказке, что создает базу для их индивидуализации. Другими словами, новеллистический сюжет и система образов в большей степени «психологичны».
Пример новеллистической сказки – знаменитый сюжет об Али-Бабе и сорока разбойниках[39], в которой, по сути, представлен только один чудесный элемент – дверь, открывающаяся по слову. При этом противостоят герою не демоны, а разбойники – люди, которых удается победить при помощи уловки, а не волшебных предметов или помощников. Другой пример – русская сказка «Деревянный орел»[40]. По сюжету искусный столяр изготавливает и представляет царю и его семейству деревянного орла, который может летать по небу. Царский сын садится на орла и улетает в далекую страну, где встречает прекрасную царевну. Молодой человек влюбляется в девушку и возвращается вместе с ней на орле в свое отечество. В центре истории – известный волшебный мотив, путешествие героя на птице. Однако здесь сюжет сглажен, рационализирован: птица больше не сверхъестественное существо, а диковинка, изготовленная руками человека, и уносит она героя не в иной мир, где обитают демоны и колдуны, а всего-навсего в соседнее царство.
По сути первая и последняя части сказки о Василисе носят новеллистический характер и, поставленные рядом, могли бы образовать новеллистический сюжет[41]: девушка-сирота терпит нужду и притеснения мачехи (первый эпизод), однако благодаря помощи волшебной куколки и собственному мастерству выходит замуж за царя (пятый эпизод). Наши наблюдения можно обобщить и представить в виде таблицы.
Таблица 1
Итак, мы рассмотрели сказку с высоты птичьего полета, выделили в ней пять эпизодов. Каждый из эпизодов обладает своими границами и спецификой. При этом центральный, кульминационный эпизод обладает известной автономией, а обрамляющие его с двух сторон эпизоды образуют пары, которые обладают некоторым сходством. В то же время центральный эпизод, по-видимому, более архаичен и мифологичен, чем периферийные части. Периферийные части (особенно первая и пятая) отличаются снижением роли чудесного и одновременно возрастанием активности, воли, субъектности персонажей-людей (в первой части ведущая роль принадлежит мачехе, в пятой – главной героине).
В следующих главах мы рассмотрим отдельные мотивы и образы, составляющие сказку о Василисе, учитывая их положение в общей структуре.
Глава 2. Мать и отец Василисы
Мать
«Василиса Прекрасная», подобно многим другим народным сказкам, начинается со смерти матери главной героини. Она оказывается сиротой, положение которой связано с архетипическими темами ущербности, голода, беззащитности, уязвимости и несправедливости. Согласно Владимиру Яковлевичу Проппу, смерть родителей – усиленная форма отлучки[42], в результате которой герои остаются брошенными на произвол судьбы, один на один с демоническими угрозами. Елеазар Моисеевич Мелетинский связывал происхождение мотива «сироты», одинокого, социально ущербного, гонимого персонажа, с социальными потрясениями и трансформациями, через которые проходит человеческое общество. По Мелетинскому, фольклорный герой-сирота появляется в процессе разложения первобытного рода и появления патриархальной семьи[43]. Таким образом, герой этого типа и более одинок и несчастен, и более индивидуализирован. Лишенный поддержки рода, он обращается за поддержкой к нечеловеческим силам, демонам и духам.
Следует сказать, что тема сиротства находит воплощение не только в волшебной сказке, но и в целой череде мифологических и легендарных образов, где в роли гонимого сироты оказывается будущий спаситель своего народа, герой, царь или бог[44]. В психологическом плане это означает, что субъект, оказавшийся в архетипической ситуации сиротства, приобретает возможность раскрыть свой индивидуальный, героический и даже божественный потенциал.
Наставление матери. Константин Маковский, вторая половина XIX – начало XX в.
© Екатеринбургский музей изобразительных искусств
Тема смерти, потери – это всегда тема отношений. В контексте нашей сказки речь должна в первую очередь идти об отношениях матери и дочери, которые во многих случаях принимают форму идентификации. Идентификация в целом – здоровый механизм развития: подражая взрослым, ребенок осваивает проверенные временем родительские способы взаимодействия с реальностью. Многие из этих способов, освоенных в детстве, остаются востребованными в течение всей жизни. Мария-Луиза фон Франц описывает этот процесс следующим образом.
У большинства дочерей формируется определенная архаическая идентичность с собственной матерью, если, конечно, между ними устанавливаются добрые отношения; особенно сильно это проявляется в детстве, когда девочка разговаривает с куклой так, как мать разговаривает с ней, при этом она имитирует материнский голос и говорит ее словами. Многие женщины, которым присущ позитивный материнский комплекс, раскладывают постельное белье, готовят на семью и украшают новогоднюю елку так, «как делала мама», они даже детей воспитывают по тому же образцу. Благодаря этому создается повторяющаяся последовательность жизни, в которую заложена мысль о том, что все идет гладко, без потрясений, что жизнь продолжается[45].
В то же время идентификация содержит в себе и определенные риски. Как пишет фон Франц, «она препятствует индивидуации дочери; она продолжает автоматическую цепочку положительных женских образов своего рода, но как типичный образец, а не как личность со своими индивидуальными особенностями. Она неспособна осознать и реализовать свои особенности, которыми она отличается от матери»[46]. В таком случае психологическая «смерть хорошей матери» соответствует отделению дочери от материнских стереотипов, другими словами, «символически означает, что дочь не может более продолжать этот путь идентификации себя с ней»[47].
В психотерапевтической практике архетипическая «смерть матери» вовсе не обязательно буквальна. Это событие может представляться в сновидениях и фантазиях, принимать форму тревог о здоровье родителей. Часто эти проявления имеют другой смысл, касаются не конкретных матерей, а материнских аспектов реальности. Эти аспекты могут носить поддерживающий и одновременно ограничивающий развитие индивида характер, принимать формы комфортных отношений, стабильной работы или гарантированной поддержки со стороны «высших сил» (которая отражается в убеждениях типа «со мной точно ничего не случится», «я могу справиться с любой задачей», «что бы я ни предпринял, Бог будет на моей стороне»). «Утрата родителей» сталкивает человеческое эго с неизбежностью и трагичностью перемен: так, как было раньше, больше не будет никогда, мир не будет стабильным, предсказуемым и безопасным, а я в нем – таким уверенным