Матушка-коровушка
Следующая группа помощников падчерицы представлена в образах животных и работает иначе. Однако связь с темой питания, доминирующей на предыдущем этапе, сохраняется. Рассмотрим две похожие народные сказки – французскую «Маленькая Аннетта» и русскую «Крошечка-Хаврошечка».
Пастушка («Весна»). Шарль-Эмиль Жак (1813–1894).
«Метрополитен-музей», Нью-Йорк
Во французской сказке девушка по имени Аннетта теряет мать и оказывается во власти злой мачехи. Целый день он вынуждена пасти овец, довольствуясь самой скромной пищей. Однажды она получает от доброй феи волшебную палочку. Стоит ей прикоснуться к черному барану из ее стада, как перед девочкой появляется стол, уставленный всевозможными кушаньями.
Пастушка захотела как можно быстрее испробовать силу палочки; она коснулась ею черного барана, и в тот же миг перед ней встал накрытый столик, на котором были всевозможные кушанья; она вволю поела и не забыла также свою верную собаку, которая усердно помогала ей стеречь стадо. Так случалось изо дня в день: стоило только пастушке захотеть, и ей мгновенно подавались блюда обильнее и лучше, чем у самого короля. Вот и вышло, что из худой и слабой она стала крепкой и полной и теперь прямо-таки сияла здоровьем. Мачеха, по-прежнему державшая ее впроголодь, надивиться не могла тому, как девушка с каждым днем толстела[63].
В русской сказке события разворачиваются похожим образом. Сирота по имени Крошечка-Хаврошечка оказывается в чужой семье, где она вынуждена работать без отдыха, среди прочего – прясть пряжу и ткать холсты. Впрочем, сироте помогает ее корова: стоит девушке залезть в одно ухо животного и вылезти из другого, как вся работа оказывается сделанной.
Как видно, в сказке «Маленькая Аннетта» тема еды остается центральной, однако эта еда – уже не грудное молоко, а твердая, взрослая пища. В «Крошечке-Хаврошечке» тема еды сохраняется в самом образе коровы, который традиционно воспринимается как кормящий, и в содержании жалоб девочки, с которыми она обращается к своей помощнице. Девочка по-прежнему испытывает голод, жалуется корове, что ей «хлеба не дают», однако перед ней стоит уже не только задача физического пропитания, как это было ярко представлено в абазинской сказке. Теперь падчерица должна справляться с гораздо более взрослыми задачами: во французской сказке ей поручаются дела попроще – пасти овец и мыть посуду, а в русской даются более сложные и более «гендерные», традиционно женские задания – девочка должна шить, прясть и ткать. Все это свидетельствует о том, что эго значительно лучше переносит чувство неудовлетворенности, голода и способно справляться с задачами нового уровня.
Во французской сказке, в отличие от абазинской, девочка не только потребляет продукт сама, но и делится со своей пастушьей собакой. Сам по себе образ собаки перекликается со страшными собаками-людоедами из абазинской сказки, однако здесь животное предстает в совершенно другом образе. Если в абазинской сказке собаки воплощают первобытную ярость и оказываются орудием злой мачехи, то здесь речь идет о ручной пастушьей собаке, которая помогает девочке. Эти образы можно истолковать как инстинктивные силы, которые на предыдущем этапе воспринимались как нечто чуждое и опасное, угрожающее благополучию неокрепшего эго. Сейчас же эта часть бессознательной энергии оказалась освоена, встала на службу субъекту – в этом плане пастушеская собака напоминает куколку Василисы, которую тоже необходимо кормить.
Можно предположить, что такого рода трансформация знаменует новую форму взаимодействия с собственными агрессивными импульсами. Раньше агрессия была чем-то разрушительным и неуправляемым: свора собак действует, по сути, как стая диких зверей. Теперь собака, как бы часть этой своры, выведена из-под власти мачехи и действует в интересах главной героини, эго. Пастушья собака защищает стадо от волков, что соответствует защитной функции агрессии. Этот переход – настоящее открытие, которое можно совершить и во взрослом возрасте. Например, в ходе терапии человек способен внезапно осознать, что агрессия – это не только «плохое» и разрушительное чувство, но и инструмент, который позволяет отстаивать собственные границы. Человек постепенно учится выражать свое недовольство, спорить и упрямиться, а не только впадать в неуправляемый и разрушительный ужас или ярость. Чтобы это произошло, эго должно научиться выделять часть своих ресурсов на переработку собственных агрессивных импульсов, отделение «волков» и «собак», кормление и постепенное приручение еще недавно дикого зверя.
Иллюстрация к сказке «Крошечка-Хаврошечка». 1917 г.
Российская национальная библиотека
Разделение еды с собакой вместо исключительно собственного насыщения на предыдущем этапе перекликается с еще одной важной темой, которая становится актуальной в сказках этого типа. Это тема отказа от еды, базовой, в некотором смысле животной потребности, ради высших целей. Отказ от определенного типа пищи, пост – одна из духовных практик, принятых не только в сравнительно поздних буддистских и авраамических традициях (иудаизм, христианство, ислам). Например, своего рода пост держали также мисты, посвящаемые в элевсинские мистерии[64] (особого рода древнегреческий культ, связанный с почитанием богинь Деметры и Персефоны и подразумевающий духовное преображение его участников), и юноши, проходящие инициацию в архаических племенах[65]. В русской сказке корова говорит девочке, чтобы та не ела ее мяса, но собрала ее косточки и зарыла в саду. Этот отказ имеет трансформирующее значение: из костей убитой коровы вырастает чудесное дерево, которое помогает сироте заключить выгодный брак. Такая же метаморфоза с очень похожим результатом происходит во французской сказке с зарытой в землю печенью барана.
Важная черта рассматриваемых нами сказок с животными-помощниками – появление опосредующих предметов и действий. Молоко уже не льется из груди само, чтобы получить пищу от барана, к нему нужно прикоснуться волшебной палочкой. В более прогрессивной русской сказке опосредующую же роль играет уже не предмет (палочка) и не действие (прикосновение)[66], а слово – чтобы корова помогла, девочка рассказывает ей о своей злой судьбе. В этой точке происходит расставание с иллюзией о том, что партнер по общению (например, терапевт) «все поймет без слов», за которой может скрываться убеждение, что «другой» лучше знает, что требуется субъекту, и обязан это немедленно ему предоставить.
Появление опосредующих предметов, жестов и слов создает качественно новое пространство взаимодействия, в котором всегда остается возможность непонимания, и в то же время нуждающемуся, психологически голодному субъекту отведена гораздо более активная роль. Волшебным жестам в психотерапевтическом процессе могут соответствовать так называемые отыгрывания – на первый взгляд, странные и не имеющие отношения к процессу терапии действия пациента, например опоздания и внезапные пропуски сессий.
Такие события могут иметь систематический, навязчивый характер, восприниматься пациентом как обусловленные чисто внешними, «объективными» обстоятельствами и ставить в тупик начинающего терапевта. Однако эти раздражающие и, казалось бы, ничего не значащие эпизоды следует понимать как робкие попытки достучаться до терапевта, рассказать о своих потребностях и страданиях тем способом, который представляется пока наиболее доступным. Например, опаздывая на сессии, пациент может бессознательно хотеть удостовериться, что терапевт будет его ждать, то есть окажется более устойчивым и надежным, чем другие люди в его прошлом травматическом опыте.
В русской сказке мы видим еще один любопытный мотив. Чтобы получить помощь, девочка должна погрузиться внутрь коровы.
Выйдет, бывало, Крошечка-Хаврошечка в поле, обнимет свою рябую корову, ляжет к ней на шейку и рассказывает, как ей тяжко жить-поживать:
– Коровушка-матушка! Меня бьют, журят, хлеба не дают, плакать не велят. К завтрему дали пять пудов напрясть, наткать, побелить, в трубы покатать.
А коровушка ей в ответ:
– Красная девица! Влезь ко мне в одно ушко, а в другое вылезь – все будет сработано.
Так и сбывалось. Вылезет красная девица из ушка – все готово: и наткано, и побелено, и покатано. Отнесет