– И как леди Брэндон описала этого удивительного молодого человека? – спросил приятель художника. – Я знаю, что она любит давать быстрое précis[4] всем своим гостям. Помню, как она подвела меня к краснолицему старому джентльмену свирепого вида, с ног до головы увешанному орденами и лентами, и трагическим шепотом сообщила мне на ухо самые поразительные подробности его жизни, причем ее прекрасно слышали все, кто был в зале. Я сразу же ретировался. Предпочитаю сам судить о людях. Но леди Брэндон относится к своим гостям как аукционист к выставленным на продажу лотам. Рассказывает о них либо все самое сокровенное, либо все, кроме того, что хочется знать.
– Бедняжка леди Брэндон! Ты жесток к ней, Гарри! – рассеянно отозвался Холлуорд.
– Мой дорогой друг, она попыталась организовать у себя салон, а на деле открыла ресторан. Как после этого я могу ею восхищаться? Однако скажи, что она сообщила тебе о мистере Дориане Грее.
– Ну, что-то вроде: «Очаровательный мальчик… мы с его бедной матерью были совершенно неразлучны. Не припомню, чем он занимается… боюсь, он вообще ничем не занимается… ах да, играет на рояле… или на скрипке… верно, дорогой мистер Грей?» Мы оба, не выдержав, рассмеялись и сразу же стали друзьями.
– Смех – не такое уж плохое начало дружбы и поистине прекрасное ее завершение, – сказал молодой лорд, срывая другую маргаритку.
Холлуорд покачал головой.
– Ты не знаешь, что такое дружба, Гарри, – тихо сказал он, – и что такое вражда, раз уж на то пошло. Тебе все нравятся, а это значит, что ты ко всем равнодушен.
– Ты ко мне страшно несправедлив! – воскликнул лорд Генри, сдвинув шляпу на затылок и взглянув вверх на небольшие облачка, которые, словно растрепанные мотки лоснящегося белого шелка, проплывали по бирюзовому куполу летнего неба. – Да, страшно несправедлив. Я по-разному отношусь к людям. В друзья я выбираю людей красивых, в знакомые – людей с хорошим характером, а врагами делаю тех, кто умен. При выборе врагов нужно быть особенно внимательным. У меня среди них нет ни одного глупца. Все наделены определенными интеллектуальными способностями и поэтому меня ценят. Думаешь, я очень тщеславен? Да, пожалуй, тщеславен.
– Не стану спорить, Гарри. Но по твоей классификации я для тебя всего лишь знакомый.
– Дорогой мой Бэзил, ты гораздо больше, чем знакомый.
– И гораздо меньше, чем друг. Кто-то вроде брата, полагаю?
– Ох уж эти братья! Не люблю я их. Мой старший все никак не умрет, а младшие только этим и занимаются.
– Гарри! – нахмурился Холлуорд.
– Милый мой, я говорю это не вполне серьезно. Но должен признаться, что с трудом выношу своих родных. Вероятно, все дело в том, что никому из нас не нравится, когда другие обладают теми же недостатками, что и мы. Я весьма сочувствую буйству английских демократов, клеймящих то, что они называют пороками высшего общества. Народные массы считают, что пьянство, глупость и безнравственность должны быть исключительно их прерогативой, и поэтому, когда любой из нас оказывается ослом, он залезает на их территорию. Когда бедняга Саутворк предстал перед судом на бракоразводном процессе, народное возмущение было поистине грандиозным. Однако я не думаю, что хотя бы десять процентов пролетариев живут честно.
– Я не верю ни единому твоему слову. Более того, Гарри, ты тоже наверняка не веришь.
Лорд Генри погладил свою каштановую эспаньолку и тростью из черного дерева с кисточкой постучал по носку лакированного ботинка.
– Ты англичанин до мозга костей, Бэзил! Уже второй раз я от тебя это слышу. Если кто-то высказывает истинному англичанину некую идею – опрометчивое, надо заметить, дело, – тот даже не пытается понять, верна ли сама идея. Для него важно лишь одно: верит в нее говорящий или нет. Однако же ценность идеи не имеет никакого отношения к искренности человека, ее высказавшего. В сущности, вероятность такова, что чем менее искренен человек, тем чище в интеллектуальном плане его идея, поскольку в данном случае к ней не будут примешиваться его намерения, желания или предрассудки. Но я не собираюсь обсуждать с тобой политику, социологию или метафизику. Людей я люблю больше принципов, а людей беспринципных люблю больше всего на свете. Расскажи мне о мистере Дориане Грее. Как часто вы видитесь?
– Ежедневно. Я был бы несчастлив, если бы не видел его каждый день. Он мне абсолютно необходим.
– Поразительно! Мне казалось, тебя не волнует ничего, кроме твоего искусства.
– Теперь он и есть мое искусство, – со всей серьезностью сказал художник. – Иногда я думаю, Гарри, что в мировой истории существуют лишь две эры, которые по-настоящему значимы. Первая – это появление нового средства в искусстве, а вторая – появление новой личности для искусства. Когда-нибудь лицо Дориана Грея станет для меня тем же, чем было изобретение масляной живописи для венецианцев и лицо Антиноя для поздней греческой скульптуры. Я не просто пишу его, рисую, делаю наброски. Без этого, конечно, не обходится. Но он значит для меня гораздо больше, чем модель, натурщик. Я не стану тебе говорить, что я недоволен портретом или что красоту Дориана Грея не может передать искусство. На свете нет ничего, что искусство не могло бы передать, и я знаю, что с тех пор, как мы с ним встретились, я сделал много хороших работ, лучших в своей жизни. Но каким-то странным образом – не знаю, понимаешь ли ты меня, – его личность подсказала мне совершенно новый стиль в искусстве и совершенно новую манеру живописи. Теперь я иначе смотрю на вещи и думаю о них по-другому. Я могу воссоздать жизнь способом, который раньше был от меня скрыт. «Мечта о форме в дни раздумий»[5] – кто это сказал? Не помню. Но именно этим стал для меня Дориан Грей. Само зримое присутствие этого юноши – ибо для меня он всего лишь юноша, хотя ему уже минуло двадцать, – само его зримое присутствие – ах, не знаю, можешь ли ты понять, что все это значит! Неосознанно он раскрыл мне приемы совершенно новой школы – школы, в которой содержится вся страстность романтического духа, все совершенство духа греков. Гармония души и тела – как это много! Мы в своем безумии разделили их и придумали вульгарный реализм и пустой идеализм. Гарри, если бы ты только знал, что для меня значит Дориан Грей! Помнишь тот мой пейзаж, за который Эгнью давал огромную цену, а я не смог с ним расстаться? Это одна из лучших моих вещей. Но почему так вышло? Потому что, когда я писал его, рядом сидел Дориан Грей. От него ко мне шли какие-то тонкие флюиды, и впервые в жизни я увидел в обычном лесу тайну, которую всегда искал и никогда не находил.
– Потрясающе, Бэзил! Я просто должен увидеть Дориана Грея.
Холлуорд поднялся и прошелся по саду. Через некоторое время он вернулся к скамье.
– Гарри, – сказал он, – Дориан Грей для меня лишь мотив в искусстве. Ты, возможно, ничего в нем не увидишь. Тогда как я вижу всё. Сильнее всего его присутствие ощущается в моей работе, хотя самого его там нет. Как я уже говорил, он подсказал мне новую манеру. Я обнаруживаю его в изгибах некоторых линий, в прелестной изысканности красок. Но не более того.
– Тогда почему бы тебе не выставить его портрет? – спросил лорд Генри.
– Потому что совершенно ненамеренно я вложил в свою картину это странное проявление художественного идолопоклонства, о котором, конечно, я никогда даже не заговаривал с Дорианом Греем. Он ни о чем не подозревает. И никогда о нем не узнает. Но публика может догадаться, а я не собираюсь обнажать свою душу перед их пустыми, рыскающими глазками. Я не отдам свое сердце под их микроскоп. В этой вещи слишком много моего «я», Гарри, слишком много!
– Поэты не так щепетильны, как ты. Им известно, как сильные чувства полезны для тиража. В наше время разбитое сердце выдерживает множество переизданий.
– И я их за это презираю! – воскликнул Холлуорд. – Художник должен создавать прекрасные вещи, но не следует вмешивать туда собственную жизнь. Мы живем в эпоху, когда люди относятся к искусству так, будто