– Гарри, я хочу сегодня закончить картину. Ты не сочтешь меня ужасным грубияном, если я попрошу тебя уйти?
Лорд Генри с улыбкой посмотрел на Дориана Грея.
– Мне уйти, мистер Грей? – спросил он.
– О, пожалуйста, не уходите, лорд Генри. Я вижу, что Бэзил сегодня не в духе, а я так не люблю, когда он хандрит. Кроме того, я хочу, чтобы вы объяснили, почему мне не следует заниматься благотворительностью.
– Не знаю, стоит ли об этом говорить, мистер Грей. Благотворительность – такой скучный предмет, что поневоле приходится рассуждать серьезно. Но я точно не убегу, раз уж вы попросили меня остаться. Ты ведь не будешь особенно возражать, Бэзил, не правда ли? Ты всегда утверждал, что те, кто тебе позируют, любят с кем-нибудь поболтать.
Холлуорд прикусил губу:
– Если Дориан хочет, конечно, оставайся. Капризы Дориана – закон для всех, кроме него самого.
Лорд Генри взял свою шляпу и перчатки.
– Несмотря на твои уговоры, Бэзил, боюсь, мне все же придется уйти. У меня кое с кем назначена встреча в «Орлеане»[6]. До свидания, мистер Грей. Заходите как-нибудь ко мне на Керзон-стрит. В пять часов я почти всегда дома. Но прошу: уведомите заранее. Будет жаль, если вы меня не застанете.
– Бэзил! – воскликнул Дориан Грей. – Если лорд Генри Уоттон уйдет, я тоже уйду. Ты, когда рисуешь, никогда рта не раскроешь, а стоять на помосте и пытаться делать приятное лицо ужасно скучно. Попроси лорда Генри остаться. Я настаиваю.
– Останься, Генри. Сделай одолжение Дориану и мне, – сказал Холлуорд, не отрывая глаз от картины. – Это истинная правда, я работаю молча и никого не слушаю, так что моим бедным натурщикам, должно быть, чрезвычайно тоскливо. Прошу тебя, останься.
– Но как же мой знакомый в «Орлеане»?
Художник рассмеялся:
– Не думаю, что с ним у тебя возникнут трудности. Садись, Генри. А ты, Дориан, поднимись на помост и постарайся поменьше шевелиться и не воспринимать серьезно речи лорда Генри. Он очень дурно влияет на всех своих друзей. Я единственное исключение.
Дориан Грей поднялся на возвышение с видом юного греческого мученика и состроил недовольную moue[7] лорду Генри, который очень ему понравился. Он был так непохож на Бэзила! Какой отрадный контраст! И какой приятный голос! Через несколько мгновений Дориан спросил:
– Вы действительно оказываете такое дурное влияние, как говорит Бэзил, лорд Генри?
– Хорошего влияния вовсе не существует, мистер Грей. Любое влияние аморально – аморально с научной точки зрения.
– Отчего же?
– Потому что повлиять на человека – значит передать ему часть своей души. Тогда у него не возникает собственных мыслей и в груди не полыхают собственные страсти. Его добродетели оказываются ему чуждыми. А грехи, если вообще есть на свете грехи, заимствованными. Человек становится отголоском чужой музыки, актером, исполняющим роль, написанную для кого-то другого. Но ведь цель жизни – саморазвитие. Каждый из нас существует здесь, на земле, чтобы идеально раскрыть свою природу. Однако в наше время люди боятся самих себя. Они забыли о высшем долге – долге перед собой. Они, безусловно, добродетельны. Накормят голодного и оденут нищего. Между тем как их собственные души лишены и пищи, и покрова. Мужество покинуло нашу братию. Хотя, возможно, мы им никогда и не обладали. Страх перед обществом, который лежит в основе нашей нравственности, и страх перед Богом, который является тайной сущностью религии, – вот то, что управляет нами. И все же…
– Поверни голову немного влево, Дориан, будь умницей, – попросил художник, целиком погруженный в работу и заметивший только необычное выражение на лице молодого человека, чего раньше не наблюдал.
– И все же, – продолжал лорд Генри своим тихим, мелодичным голосом, изящно поведя рукой – жестом, весьма для него характерным, присущим ему еще в Итоне, – я полагаю, что, если бы человек проживал свою жизнь в полной мере и нашел бы воплощение всех своих чувств, выражение всех мыслей, осуществление всех мечтаний… Я полагаю, что мир получил бы столь непосредственный стимул к радости, что мы забыли бы все болезни Средневековья и вернулись бы к эллинистическому идеалу, а может, даже к чему-то более прекрасному и полному, чем эллинистический идеал. Но даже самый смелый из нас боится самого себя. Калечение всего дикого, что присутствует в нас, делает наше выживание трагическим и проявляется в самоотречении, а это портит жизнь. Мы наказаны за то, что от многого отказываемся. Каждое побуждение, которое мы пытаемся подавить, остается в нашем сознании, отравляя его. Если тело единожды согрешит, грех этот уйдет, ибо само действие есть форма очищения. Потом ничего не останется, кроме воспоминания об удовольствии или роскоши сожаления. Единственный способ избавиться от искушения – это ему поддаться. Начни с ним бороться, и твоя душа зачахнет от стремления к вещам, которые попали у нее под запрет, от желаний, которые ее же чудовищные законы сделали чудовищными и незаконными. Говорят, что величайшие события в мире происходят в головах. Но также в головах, и только в головах, осуществляются величайшие грешные деяния. Да вы и сами, мистер Грей, в юности, что подобна алой розе, и в отрочестве, что подобно розе белой, наверняка испытывали страсти, которые вас пугали, имели мысли, которые наполняли вас ужасом, мечты и сновидения, при воспоминании о которых на ваших щеках выступал румянец стыда…
– Перестаньте! – прервал его Дориан Грей. – Перестаньте! Вы смущаете меня. Я не знаю, что сказать. На ваши слова есть какой-то ответ, но я не могу его найти. Лучше ничего не говорите. Позвольте мне подумать. Или, вернее, позвольте мне попробовать не думать.
Почти десять минут он стоял неподвижно, с приоткрытым ртом и странно горящими глазами. Смутно он понимал, что испытывает какое-то неведомое ранее воздействие. Однако ему казалось, что оно идет изнутри его души. Те слова, которые он услышал от друга Бэзила, – слова, несомненно, сказанные мимоходом и содержащие намеренный парадокс, – затронули некую тайную струну, никогда раньше не звучавшую, но теперь она трепетала и вибрировала, посылая ему какие-то непонятные импульсы.
Точно так же на него действовала музыка. Она часто бередила ему душу. Но музыка – искусство бессловесное. Это не новый мир, а, скорее, иной хаос, сотворенный в нас. Слова! Всего лишь слова! Но какие они ужасные! Какие ясные, веские и жестокие! От них не уйти. И какая в них изощренная магия! Ему казалось, что они способны придать живую форму бесформенным абстракциям и обладать собственной музыкой, не менее сладкой, чем звуки виолы или лютни. Всего лишь слова! Есть ли на свете что-нибудь столь же реальное?
Да, в ранней юности он и правда не понимал некоторых вещей. Теперь он их понял. Жизнь вдруг вспыхнула яркими, как огонь, красками. Ему казалось, что он так и шел по жизни, окутанный пламенем. Почему он до сих пор этого не понимал?
С тонкой улыбкой лорд Генри наблюдал за Дорианом. Он в точности знал тот момент, когда психологически важно промолчать. Испытывая к юноше живейший интерес, он был поражен тем неожиданным впечатлением, которое произвели его слова. Ему вспомнилась одна книга, прочитанная в шестнадцать лет, – книга, открывшая многое, чего он раньше не знал. И он подумал о том, не переживает ли сходный опыт Дориан Грей. Лорд Генри просто пустил стрелу в воздух. Попала ли она в цель? Что за удивительный юноша!
Холлуорд был поглощен работой, нанося краски чудесными, смелыми мазками в свойственной ему манере, отличавшейся подлинными утонченностью и изяществом, которые, по крайней мере в искусстве, происходят исключительно из внутренней силы художника. Он не замечал наступившей тишины.
– Бэзил, я устал стоять, – неожиданно воскликнул Дориан Грей. – Мне надо на воздух, в сад. Здесь очень душно.
– Прости, дорогой друг. Когда я работаю, у меня не получается думать ни о чем другом. Но ты никогда так хорошо не позировал. Ты был совершенно неподвижен. И мне