Я уже почти подбежала к своему подъезду, как вдруг замерла на месте, словно врезавшись в невидимую стену.
Под узким козырьком, спасающим от моросящей измороси, куря и безучастно глядя на потоки воды, стекающие с крыши, стоял он. Магомед. Он был один. Без своей привычной свиты друзей, без братьев для моральной поддержки, без отца для устрашающего авторитета.
Просто одинокий мужчина в промокшем насквозь дорогом пальто, с воротником которого он, казалось, даже не потрудился подняться.
Увидев меня, он медленно, почти церемонно, отшвырнул сигарету, которая с шипением утонула в луже у его ног, и выпрямился. Мы стояли в нескольких метрах друг от друга, разделенные не только этим пространством, но и целой пропастью из прожитых врозь дней, обид, прозрений и молчания.
— Айла, — его голос прозвучал хрипло, и его едва не заглушил монотонный шум дождя.
— Магомед, — кивнула я, не делая ни шагу навстречу. Мое сердце на мгновение заколотилось, но не от страха, а от адреналина внезапной встречи.
— Что ты здесь делаешь?
Он сделал шаг вперед, и тусклый свет уличного фонаря выхватил его лицо из полумрака. Оно было не просто усталым; оно было изможденным, серым, с глубокими темными кругами под глазами, будто он не спал несколько суток.
В его взгляде, который я видела сквозь пелену дождя, не было ни прежней злобы, ни высокомерия, ни требований. Только усталая, горькая, вселенская покорность. Покорность человека, которого жизнь поставила на колени.
— Я получил бумаги из суда, — сказал он, и слова его повисли в сыром воздухе, лишенные какого-либо явного посыла. Это была просто констатация факта. Факта, который мы оба давно уже мысленно приняли.
— Все официально. Печать. Подпись.
В его голосе не было ни злорадства, ни сожаления. Была лишь пустота.
— Я тоже получила, — так же нейтрально ответила я, все еще не двигаясь с места, чувствуя холодную влагу, просачивающуюся через ткань моего плаща.
Мы снова замолчали. Дождь хлестал по асфальту, по мусорным бакам, по козырьку над нашей головой, наполняя паузу своим навязчивым, шипящим звуком.
— Я хотел… — он начал и запнулся, растерянно проводя рукой по лицу, сметая с него капли воды.
— Я даже не знаю, зачем пришел, честно. Просто… посмотреть на тебя. Увидеть, как ты. Своими глазами.
— Как видишь, — я развела руками, коротким жестом показывая на свою простую, немодную куртку, на потрепанную сумку с ланч-боксом внутри, на свои сапоги, покрытые грязными брызгами.
— Живу. Работаю. Возвращаюсь домой.
— Да, — он кивнул, и в его голосе, к моему удивлению, прозвучало что-то похожее на уважение, смешанное с горькой иронией.
— Похоже, что так. Похоже, что действительно живешь.
Он помолчал, глядя куда-то мимо меня, в промокшую, темную мглу двора, будто ища там ответы на незаданные вопросы.
— Знаешь, что самое странное? — начал он снова, и его голос приобрел какую-то исповедальную, разбитую интонацию.
— Я не скучаю по тебе. Понимаешь? Я не скучаю по тебе, как по жене. Я… я скучаю по тому, кем я был, когда был с тобой. По тому уверенному, самодовольному, слепому идиоту, который был абсолютно убежден, что весь мир лежит у его ног, а его дом — это неприступная крепость. А теперь… теперь я никто. Без тебя. Без одобрения отца, которое я всегда воспринимал как должное. Без этого… этого фундамента. Я просто пустое место. Обиженное, злое и абсолютно пустое место.
Его слова не вызвали во мне ни злорадства, ни торжества, ни даже жалости. Лишь легкую, холодную грусть, как от прочтения старого, печального письма, не имеющего уже ко мне прямого отношения.
Он наконец-то увидел правду. Но эта правда была о нем, а не обо мне. Он оплакивал не меня, а потерю собственных иллюзий.
— Ты не пустое место, Магомед, — сказала я, и мой голос прозвучал тихо, но четко, словно отточенный лезвием этот сырой вечер.
— Ты просто… остался наедине с собой. По-настоящему. Впервые в жизни. И тебе страшно. Не перед людьми, не перед отцом. А перед этой тишиной внутри. Перед тем, что ты там услышишь.
Он резко поднял на меня взгляд, и в его мутных, уставших глазах мелькнуло изумление, будто я только что прочитала его самые потаенные мысли.
— Да, — прошептал он, и в этом слове был слышен весь его ужас.
— Именно так. Страшно. До чертиков.
И в этот короткий, мимолетный миг, под шипение дождя, в грязном подъезде старого дома, между нами не было ни вражды, ни былой любви, ни ненависти.
Было странное, призрачное понимание двух людей, которые когда-то были очень близки, делили общую жизнь, а теперь стали просто случайными попутчиками, ненадолго остановившимися под одним убогим козырьком во время грозы, чтобы переждать непогоду и понять, что идут они в совершенно разных направлениях.
— Мне жаль, — вдруг вырвалось у него, и это прозвучало на удивление искренне.
— Жаль, что все так получилось. Жаль, что я был таким… таким ослом. Таким эгоистичным, самовлюбленным слепцом. Я все видел, понимаешь? Все твои попытки достучаться. Все твои обиды. Я просто… я считал это слабостью. И мне было на это наплевать. А теперь… теперь я сам стал этой слабостью. И мне не на кого это списать.
— Мне тоже жаль, — тихо ответила я, и это тоже была чистая правда.
— Мне жаль, что мы не смогли быть теми, кто нужен друг другу по-настоящему. Жаль, что наша любовь оказалась такой хрупкой. Жаль потраченных лет. Но это уже история. Ее не переписать.
Он кивнул, поняв, что это и есть то самое, последнее прощание. Не скандальное, не драматичное, а тихое, окончательное и бесповоротное.
— Я пойду, — он указал большим пальцем через плечо в темноту, в сторону, противоположную от моего подъезда.
— Не буду тебе мешать. Просто… — он запнулся, ища слова.
— Просто будь счастлива. Ладно? Хотя бы просто будь счастлива. Ты заслужила это. Честно.
— И ты тоже, Магомед, — сказала я, и впервые за долгие месяцы пожелала ему чего-то хорошего без тени горечи.
— Найди свой путь. Найди себя в этой тишине. Это трудно, но… это возможно.
Он еще секунду постоял, глядя на меня, будто стараясь запечатлеть этот образ в