Вошли и чуть не задохнулись — так кошатиной воняло в квартире. Елизавета Львовна аж побледнела. Предложила ей Марина водички выпить. Хотела сама метнуться в кухню, принести, да Ланская с ней пошла — там все же форточка приоткрыта была, воздух посвежее. И вот тут-то старая учительница за сердце и схватилась. Рот приоткрыла, сказать ничего не может, только пальцем на пол показывает. Посмотрела туда Клюева и чуть не села, где стояла. Пара дюжин плошек с кошачьим кормом там была раскидана. Грязные все, большая часть сколотые, чуть ли не разбитые, и только восемь целехоньких — от почти белой до темно-синей, как ночь южная.
— Н-никита С-степанович, сюда, — прохрипела девушка. — Здесь.
— Чего тут у вас, Клюева? — заглянул в кухню околоточный.
— В-вон! — так же, как до этого Ланская, Марина ткнула пальцем в пол.
Посмотрел околоточный и тоже онемел. Зашел Звягинцев, окинул взглядом их скульптурную композицию, потом — пол. И засмеялся.
— Ну, чего уставились! — ввинтилась следом бабка Нюра. — Чем опять вам мои кошечки не угодили?!
— Да вот, — отмер Сторинов, — на антиквариат любуемся.
— Какой такой артиквариант?! Нет у меня этого вашего артикварианта! — продолжала наскакивать на него Цапкина.
— Выходит, есть, гражданочка. На полу вон стоит, голубой такой. И синий.
— Че? Вы еще и в плошках кошачьих меня обвините! Хорошие плошки, не бьются, как остальные. Жаль, батюшка в свое время из Шинджурии мало привез, восемь штук всего.
Андрей Ильич лицо рукой прикрыл, а плечи трясутся. Елизавета Львовна на него облокотилась и тоже беззвучно смеяться начала. И по Никите Степановичу видно было, что с трудом сдерживается. Одна Марина понять не могла, что в том смешного. Кота вон Геростратом прозвали за несколько чашек битых, которым цена — пятачок за пучок. А тут — историческая ценность, уникальный набор стоимостью в миллионы, и с него кошки жрут. А эти — хохочут.
— Антиквариат я изымаю, — справился с собой Сторинов. — Как вещественное доказательство по делу о хищении в особо крупных размерах. Эдакой ценности место в сейфе, пока хозяин достойный не найдется. А не вот так — на полу, для кошек.
— Какой еще ценности?! — взвилась скандалистка. — Мои плошки! Не отдам!
— Так и будете зверье свое с набора за два миллиона рублей кормить? — хмыкнул околоточный.
— Чего?! Какие еще два миллиона?!
Тут уже Звягинцев в себя пришел, посмотрел на Цапкину, по плечу похлопал — та аж шарахнулась.
— Столько, Анна Панфильевна, вот эти восемь маленьких мисочек стоят. Старинные они, редкие.
— Ч-чего?.. — старуха стала стремительно бледнеть, губы посинели, а там и на пол оседать начала.
Андрей в последний момент подхватить успел.
— О господи! — ахнула Елизавета Львовна. — У нее же сердце больное, кажется!
— Скорую надо! — сыщик на Марину посмотрел. — Бегите, Клюева, до тревожного столба. Быстро, а то не отмажемся, еще решат, что мы тут все во главе с околоточным старуху ради антиквариата пришибли.
И понес Цапкину в комнату.
Девушка с места сорвалась, а за ней — Сторинов. Пока добежала до арки, что на Карайского выводит, услышала, как тот помощника своего в околоток отправляет за самоходкой, чтобы, значит, ценности вывезти.
Карета скорой помощи и плюющаяся во все стороны паром приметная самоходка полиции подъехали почти одновременно. Событие для тихого двора неординарное, так что все соседи, кто на службе не был, во двор высыпали да в окна повылазили.
У бабки Нюры и впрямь сердечный приступ приключился, в больницу ее укладывали. Только не болезнь старую скандалистку беспокоила, а коты ее приблудные. Раскудахталась, что из-за полиции злобной питомцы ее голодными да брошенными остаются. Хотя при чем здесь полиция? Но целитель со скорой озаботился, сказал, что старой женщине волноваться нельзя. Пришлось Никите Степановичу помощника в звериный приют отправлять, чтобы отловили всех Цапкинских кабыздохов да присмотрели, пока та в хворает.
На этом Панфильевна не успокоилась. Попыталась вопить, что околоточный ее грабит, но тут уж совсем дурь выходила. Сторинов расписку ей выдал, что изымает для нужд следствия «Синюю радугу». А саму керамику даже мыть в квартире не стали, сложили в ящики, опилками пересыпали, чтобы не дай бог не попортилась. Так-то она вроде не бьющаяся, а все равно наборов почти не осталось в мире.
Марине интересно было посмотреть, как специалисты из полиции работают, она в квартире Цапкиной задержалась. Елизавета Львовна к себе давно ушла, сказала, что дышать здесь не может. А девушка как-то принюхалась. Да, именно из-за работы полиции задержалась, уверяла она себя, а не потому, что и Звягинцев здесь же оставался, о чем-то со спецами беседовал. Но вот и «Синюю радугу» вынесли, а Сторинов велел им с Андреем Ильичом из квартиры убираться, чтобы закрыть ее и опечатать до возвращения хозяйки.
Девушка нашла в себе силы произнести уже в дверях:
— Спасибо вам за все, Андрей Ильич. Вы не думайте, когда папа… Папа!
Виктора Клюева она разглядела, как только из подъезда шагнули, и рванулась к нему, едва не плача от радости. Вернулся! Вот теперь будет к кому за советом пойти, кто во всем разберется и всегда поможет. Кинулась отцу на шею, тот ее на руки подхватил, смеясь. А слезы все же вырвались, потекли по щекам. Но кому какое дело, если папа рядом?
— Ну, Маринка, я смотрю, ты в центре событий! — хохотал он. — Все зрителями, одна ты на сцене.
— Не, пап, — шмыгнула она носом, — я тут не звезда. Тут бабка Нюра чуть ли не главной исполнительницей оказалась.
— Ну, пошли уже домой тогда, расскажешь. И отчего мать шипит, тоже поведай. А то она мне с порога на тебя наговаривать начала. Что вы на этот раз не поделили?
— Ой, пап, а… — девушка обернулась, собираясь познакомить отца со Звягинцевым, но того во дворе уже не было. — Ай, ладно! Потом…
Ангелина Всеславна внезапно обиду свою на дочь забыла. То ли при муже продлевать конфликт не захотела, то ли любопытство загрызло: как же, и полиция, и скорая во дворе, дочь в курсе происходящего, а ей не известно ничего! На стол она уже собрала, сели обедать, и пришлось Марине все с самого начала рассказывать, с той самой памятной записки кровью. Ванька как раз из гимназии