Кстати, заметим еще одно обстоятельство. Как известно, с конца XVIII столетия в научной литературе бурно и местами скандально обсуждается возможная этимология термина «русь». Одной из наиболее ранних и, вместе с тем, вызывающих большое доверие у современных исследователей является версия, подразумевающая скандинавские истоки этого слова и трансфер его в древнерусский язык через посредство западнофинских языков. Не вдаваясь в подробности — ибо это тема отдельного и куда более обстоятельного разговора (существуют десятки пространных обзоров этой теории) — отметим, что вопрос этот актуализируется важной фразой из «Повести временных лет»: Рюрик в 862 г. приходит по приглашению союза племен, «пояша по собе всю русь», то есть взяв с собой какую-то относительно немногочисленную группу людей. Это существенно, поскольку ранее летописец говорит о руси как об одном из северных этносов. Противоречие снимается версией, предусматривающей, что термин этот изначально звучал в древнесеверном языке как roäs, rodsmenn и обозначал гребцов, членов команды гребного судна. В финском и эстонском языке этот термин закрепился в форме, соответственно, Ruotsi, Rootsi для обозначения Швеции и шведов, а из финских языков попал к славянам, не имевшим до поры прямого контакта с побережьями Балтики, в форме «русь». Аналогично тому, как племя суоми превратилось в русскую сумь, хяме — в емь, курши — в корсь и т. д. Поэтому русь в источниках до середины X в. — не этноним и не топоним, а термин, обозначающий княжескую корабельную дружину.
В данном случае для нас существенно значимо то, что термин «русь» имеет профессиональное содержание и, главное, вновь обозначает гребцов. Таким образом, этимологически, в исконном своем значении, и термин «викинг», и термин «русь» обозначают членов корабельных команд, отправлявшихся в дальние рейды.
Не вызывает сомнения, что в обозримом будущем будут предложены новые, возможно, не менее интересные, этимологии слова «викинг», как не вызывает сомнения и то, что ни одна из них не будет единственно верной и окончательной. Можно не сомневаться, видимо, лишь в том, что этот термин возник существенно раньше официального начала эпохи викингов, то есть начала массированных походов на Запад в финале VIII в. Скорее всего, он имеет именно скандинавское происхождение, а не занесен в Скандинавию извне. И, конечно, содержание этого термина существенно менялось с годами.
Так, в частности, следует различать два разных термина — слово женского рода viking, обозначавшее сам поход и употреблявшееся в составе стандартного оборота «i viking» («быть в викинге», «ходить в викинг»), и слово мужского рода vikingR, собственно и обозначавшее человека, участника такого похода. Не исключено, что изначально термин и определял, прежде всего, поход, военно-грабительское мероприятие, осуществляемое морским путем, и только в гораздо более поздний период это слово стало устойчиво применяться по отношению к самим членам морских дружин.
В силу всего сказанного любые попытки навязать слову «викинг» какое-либо этническое содержание бессмысленны. Разумеется, абсолютное большинство участников походов, бороздивших моря и реки от Бостона до Каспия и от Норд-Капа до Египта, были этническими скандинавами. Слово «викинг» родилось на скандинавской почве и было сугубо северным, с позволения сказать, «филологическим эндемиком». Вся культурная традиция, окружающая и наполняющая данный термин, носит древнесеверный характер.
Однако викинги — не этнос хотя бы потому, что викингом нельзя родиться. Им можно стать, равно как можно и перестать им быть по собственному желанию. То есть это социальное состояние, социальная роль, которая может быть примерена на себя как уроженцем Скандинавии, так и человеком иного этнического происхождения — славянином, финном, балтом и т. п. Чего стоит один лишь знаменитый эпизод из детства Олава, сына Трюггви, будущего конунга Норвегии:
«Когда они выехали на восток в море, на них напали викинги. Это были эсты. Они захватили и людей, и добро. Некоторых из захваченных в плен они убили, а других поделили между собой как рабов»
В устах скандинавов этого времени — а термин, судя по всему, не был широко известен за пределами Скандинавии и не применялся сколько-нибудь активно людьми, не являвшимися носителями древнесеверного языка — слово «викинг» обозначало нечто достаточно близкое новгородскому понятию «ушкуйник» или комплексу более поздних европейских терминов «пират», «корсар», «капер» и т. п. (мы в данном случае игнорируем их очевидные специфические оттенки значений). Даже популярные аналогии с казачеством не выдерживают критики, поскольку казачество очень быстро превратилось в субэтническую группу, передающую свою идентичность по наследству, чего с викингами — как и с ушкуйниками, впрочем, да и с пиратами-корсарами-каперами — никогда не происходило.
И, повторим, термин этот существовал преимущественно «для внутреннего использования». Так именовали собственных или иноязычных морских разбойников сами скандинавы. Для остального же мира они были варягами, варангами, финнгаллами, дубгаллами, норманнами, данами, языческими чудовищами, варварами, безымянными пиратами и разбойниками — но почти никогда викингами. В этом смысле ярким отрицательным примером является абсолютно необоснованное и со всех точек зрения вопиюще безграмотное употребление термина «викинг» авторами одноименного, скандального и провального, российского фильма по отношению к князю Владимиру Святославичу и к его варяжской дружине. Нет никакого сомнения, что в данном случае мы имеем дело с откровенным и достаточно циничным маркетинговым ходом, связанным с продажей исключительно популярного и безошибочно узнаваемого термина. Что в очередной раз ставит вопрос об этике и допустимых способах популяризации исторического знания и продвижения его в массовой культуре.
Но бог с ним, с термином. Как представляется, мы очертили весь круг возможных этимологий, а это всегда принципиально для понимания сути любого явления.
Однако не менее значимым является вопрос: каково было место викингов в социальной структуре общества того времени, как они воспринимали себя и окружающий мир и, главное, — как их современники воспринимали самих викингов? Без ясного понимания сознание нашего современника будет заполняться и форматироваться бездарными и напыщенными сериалами и популярными сочинениями, приносящими куда больше вреда, чем пользы. Именно исключительная популярность темы викингов в массовой культуре привела в последние десятилетия к формированию вороха стереотипов и лжеобразов. Даже в исторических деревнях Северной Европы, на родине явления, можно встретить уступки массовым вкусам. Хотя там с этим куда лучше, особенно в небольших исторических поселениях типа Гюдвангена на Нэрёйфьорде в Согне или Сальтвика на Аландских островах и во многих других местах. А уж в «голливудской» версии масскульта тема викингов вышла на такие уровни искажений, что легендарный фильм «Викинги» 1958 года можно сейчас рассматривать почти как учебный.
Поэтому обратимся к теме, так сказать, викингов в среде обитания.
Существенную помощь нам может оказать анализ бесценного и обширного наследия скандинавской литературы, детально отражающей многие нюансы повседневной жизни общества той эпохи, в том числе оттенки словоупотребления в тех или иных жизненных ситуациях.
На самом деле, слово «викинг» самими скандинавами использовалось не столь уж часто. Так, в огромной по объему (182 страницы современного текста, одна из самых пространных саг) «Саге об Эгиле Скаллагримссоне» оно употреблено только 44 раза, из них 26 раз — по отношению к людям, и 18 раз — в значении самого похода («ходил в викинг») [Egils saga... 2003]. В «Саге о Греттире» — 25 раз, в том числе единственный — в значении похода; в «Саге о Ньяле» — 19 раз и вновь только однажды в значении похода; в «Саге о людях из Лаксдаля» — три по отношению к человеку и один раз — к самому походу.