Но стоило ей вспомнить о Шторме, как спокойствие рассыпалось на осколки.
Она знала: он в тюрьме. Не в камере для обычных преступников — в особом блоке, где содержались те, кого власть хотела сломать молча. Его обвиняли в организации преступного сообщества, убийствах, саботаже. Список статей занимал несколько страниц — достаточно, чтобы приговорить к пожизненному.
Лиза не позволяла себе думать о худшем. Она повторяла, как мантру: «Он жив. Он ждёт. Я должна действовать».
В тот же день она попросила Ганса организовать встречу с адвокатами, юристами, работавшими в корпорациях, где когда-то крутились миллиарды Шторма.
— Это не его война, — сказала она первой из них, седовласой женщине по имени Елена. — Это моя.
Елена изучила материалы дела, хмурилась, листала страницы, отмечая противоречия.
— Шансы? — спросила Лиза, не отрывая взгляда от её лица.
— Не оправдать. Но смягчить — возможно. Если найдём слабые места.
Следующие недели превратились в рутину из допросов, документов и бессонных ночей. Лиза изучала каждое слово в протоколах, каждую подпись, каждую дату. Она искала не дыры в законе — она искала людей. Тех, кто мог дать ложные показания, тех, кто боялся, тех, кого можно было переубедить.
Однажды она наткнулась на странное совпадение: свидетель, утверждавший, что видел Шторма на месте убийства, в тот же день находился в другом городе — по данным камер наблюдения. Лиза сделала пометку красным: «Подлог».
Ещё один момент: в деле фигурировали «доказательства» о финансировании незаконных операций, но счета, указанные в документах, были закрыты за полгода до начала событий. «Ошибка? Или намеренная ложь?»
Она позвонила старому знакомому — бывшему юристу одной из компаний Шторма, который теперь работал в правозащитной организации.
— Лиза? — его голос звучал удивлённо. — Ты жива?
— Да. И мне нужна ваша помощь.
Он согласился встретиться в кафе на окраине города. Когда Лиза рассказала ему суть дела, он долго молчал, глядя в чашку с остывшим кофе.
— Ты понимаешь, что это не просто суд? — наконец произнёс он. — Это показательная расправа. Они хотят стереть память о нём.
— Тогда мы сделаем так, чтобы память осталась, — ответила Лиза. — Но сначала — чтобы он вышел на свободу.
В ту ночь она не спала. Сидела у кроватки сына, слушала его дыхание и думала о Шторме. Где он сейчас? Что чувствует? Помнит ли её слова: «Я найду способ»?
На столе лежали папки с документами, исписанные заметки, фотографии свидетелей. Лиза провела пальцем по одной из них — снимок Шторма, сделанный ещё до бойни. Улыбка, которую она так редко видела.
«Ты не один», — прошептала она. — «Я здесь. Мы здесь».
Утро суда.
Зал был переполнен. Журналисты, чиновники, люди в форме — все ждали зрелища. Лиза вошла, держа в руках папку с доказательствами. Её взгляд скользнул по стеклянной перегородке, за которой сидел Шторм.
Он выглядел иначе: похудевший, с тёмными кругами под глазами, но в его глазах не было ни страха, ни отчаяния. Только спокойствие.
Когда судья начал зачитывать обвинения, Лиза подняла руку.
— Ваша честь, у меня есть ходатайства.
Её голос звучал твёрдо, несмотря на дрожь внутри. Она начала перечислять несоответствия, указывать на противоречия, приводить доказательства. Зал замер.
Шторм смотрел на неё. Впервые за долгое время в его взгляде мелькнуло что-то похожее на надежду.
После заседания они встретились в комнате для свиданий. Стекло между ними, наушники, строгий надзиратель у двери.
— Ты… — начал он, но Лиза перебила:
— Молчи. Слушай. Я нашла слабые места. Мы будем бороться.
Он улыбнулся — едва заметно, но так, как улыбался только ей.
— Я знал, что ты справишься.
— Нет, — она покачала головой. — Мы справимся. Вместе.
За окном, в сером свете осеннего дня, город продолжал жить своей жизнью. Но для них время остановилось — на миг, когда они поняли: даже в самой тёмной ночи есть место для света.
И этот свет — они сами.
Эпилог. Тишина после бури
Три года спустя.
Рассвет окрасил крыши в бледно-золотистый. Лиза стояла у окна, наблюдая, как первые лучи скользят по листьям старого клёна во дворе. В доме царила редкая тишина — сын спал в своей комнате, Шторм ещё не вернулся с утренней пробежки. Эти минуты покоя она ценила особенно: они напоминали, что война осталась позади.
Их дом — не особняк, не крепость, а скромный коттедж на окраине города. Здесь не было охраны, камер или тайных ходов. Только сад, где росли яблони, посаженные Штормом, и качели, которые он смастерил для сына.
Лиза провела рукой по подоконнику, вспоминая: первый день после освобождения Шторма — когда они просто сидели на скамейке у парка, держась за руки и слушая щебет птиц, как переехали сюда — без пафоса, без свидетелей, только трое: она, муж и ребёнок, и...первые шаги сына — неловкие, но уверенные, как символ нового начала.
Он вернулся, когда солнце уже поднялось. На нём — простые джинсы и футболка, волосы слегка влажные от пробежки. В руках — пакет с хлебом и свежими ягодами.
— Пахнет домом, — сказал он, целуя её в макушку. — Ты опять не спала?
— Просто думала, — Лиза прижалась к его плечу. — О том, как всё изменилось.
Шторм улыбнулся — той самой улыбкой, которую она видела лишь наедине. Не улыбкой криминального магната, привыкшего раздавать приказы, а улыбкой мужа и отца.
— Это и есть жизнь, — произнёс он, ставя пакет на стол. — Не битвы. Не трофеи. А вот это: запах хлеба, тепло твоих рук, смех сына.
В коридоре послышались шаги. В кухню вбежал мальчик — ему недавно исполнилось три. Тёмные волосы, глаза цвета штормового неба, упрямый подбородок. Он бросился к отцу, и Шторм подхватил его на руки.
— Папа, смотри! — ребёнок протянул рисунок: три фигурки под солнцем. — Это мы!
— Прекрасно, — Шторм провёл пальцем по линии, изображающей семью. — Особенно солнце. Оно яркое.
Мальчик засмеялся, а Лиза почувствовала, как в груди разливается тепло. Это было важнее любых побед.
Иногда они вспоминали.
Однажды вечером, когда сын уже спал, Лиза спросила:
— Ты когда-нибудь жалел? О том, что сделал?
Шторм долго молчал, глядя в окно. Потом ответил:
— Жалел, что не смог защитить тебя раньше. Что позволил страху войти в