– Относительными, – со смешком сказала она. – Я не здесь живу, а этажом выше. Сняла квартиру на неделю, посмотрю, понравится ли.
– Только на неделю?
– Да я в Питере по работе.
– Здорово.
– Квартира как квартира – близко к центру, для меня это важно, но довольно дорого. Сколько вы здесь за неделю платите?
– Я снимаю помесячно. Двадцать пять.
– В месяц? Чудно… Это гораздо дешевле, чем у меня. И управляющий ничего?
– Восхитительный, – с иронией произнёс Серёжа, но поправился: – Да нет, хороший, спокойный. Отзывчивый.
– Вот у меня довольно подозрительная женщина. В таких, знаете, очках, с прищуром. Шкаф во всю стену. Я смотрю, у вас очень уютно.
– Ну конечно, – сказал он, нахмурившись. – Вы же вчера были в толпе, вы всё видели.
– Прошу прощения?
– Это из моего окна торчит стол, на который все смотрят.
– Но это же не отменяет того, что у вас уютно. Не пустите в гости?
– Проходите.
Он отошёл и закрыл дверь. Марина переступила порог и в два шага оказалась у разбитого окна. Коснулась штор, помедлила, раскрыла их и посмотрела на улицу.
– Немало людей. Вчера было поменьше.
– Ага, – пробормотал Серёжа. – Вы говорите, что искали что-нибудь поближе к центру, а мне этот Невский приносит только огорчение. Они всё идут и идут. Кто-то им рассказывает про стол, должно быть.
– Наверно. Что будете с ним делать?
– Я не знаю. Хозяин не смотрит камеры, придумывает отговорки. Не хочет, выжидает. А недавно на меня напали какие-то парни.
– Хозяин – это управляющий?
– Да, я так его называю, – сказал он и покраснел.
– Парней я видела… Бизнесмены.
– Да.
– Какая всё-таки просторная комната, – помолчав, с восхищением сказала Марина. – Вы очень расстраиваетесь, но приглядитесь: что за чудо. Я бы сама тут жила!
Он махнул рукой:
– Давайте на «ты».
– Хорошо.
Она положила шляпу на ту часть подоконника, которая не была занята столом, и прошлась, оглядывая стены, пол, Серёжину кровать и маленького, затаившего дыхание Рильке. Серёжа стоял в крохотной прихожей, не смея оторвать глаз от её светлых волос, костюма и сильных рук, и ждал, когда Марина что-нибудь скажет. От неё пахло резкими духами, аромат которых показался ему знакомым, и на каждое её движение он подавался немного вперёд, стараясь поймать его носом и различить как следует. Она села на край постели, расставила ноги в белых брюках, которые облегали сверху и становились свободнее книзу, и достала из кармана что-то продолговатое, похожее на ручку. Марина, как и ветер, заняла собой весь воздух комнаты, но её присутствие было гораздо приятнее и источало тепло, а не ревущий сквозняк. Серёжа встал напротив неё, прислонился к стене.
– Зато свежий воздух, – улыбнулась она.
– Попробуй поспать тут пару ночей.
– Ну, хозяин же сказал, что даст обогреватель.
– Возможно. А возможно, не даст. Он не держит своих обещаний.
– Как было смешно, когда этот мужчина в шлёпанцах – и это в октябре! – вытанцовывал перед тобой.
– Мне тоже было смешно, а теперь я не могу выйти из дома, потому что они все меня там караулят.
– Поверь, Серёж, что им всем на тебя наплевать. Дай людям немного отвлечься, развеяться. Им интересно. Для германистки твой стол выполняет жизнеобеспечивающую функцию. Человечек – это неприятно, но я уверена, что он не причинит тебе зла. – Она поднесла свою ручку ко рту, а потом выдохнула большое облако пара. – Хочешь?
Серёжа промолчал. Марина сказала:
– Терпеть не могу сигаретный дым. Он напоминает мне что-то такое, от чего хочется умереть.
– Мне тоже. У меня дед просил курить, даже когда уже не мог есть.
– Понятно.
Некоторое время они не говорили. От сладкого пара, или от чада с улицы, или от того, что Серёжа стоя стал проваливаться в тоскливый сон, комната для него потускнела и потеряла цвет. Прошла минута, и Марина с раздражением начала:
– Господи, если бы ты по-настоящему хотел, ты бы давно припёр хозяина к стенке и заставил бы весь мир крутиться вокруг тебя, пока стол не уберут, а тебе не принесут извинения. Нет ничего глупее, чем мириться с клеймом преступника, когда в твоих силах доказать, что ты не виноват. «Не хочет смотреть, отговаривается, меня обидели» – а тебе и нравится. Тебе нравится мёрзнуть и то, что хозяин водит тебя за нос, а толпа пялится с таким интересом. Может, ты сам бросил в окно этот стол, чтобы люди обратили на тебя внимание.
– Это неправда, – сказал Серёжа.
– Всё правда.
– Ну, помоги мне, если такая умная. Вот доказательство – я прошу у тебя помощи, чтоб от него избавиться. Он мне не нужен, я его не хочу. Меня просто воротит от этого стола. Если я не рассуждаю так ловко, как ты, не устраиваю скандал, то это только из-за бабушки. Почти твоей тёзки, кстати. Иногда мне кажется, что этот стол – это она сама. Вот она влезла, разбила окно и молчит, а мне – мне одному как-то жить и с ней разбираться. – Он помолчал и заговорил снова: – Ты знаешь, я не собираюсь ехать на поминки, потому что мне хватило похорон. Вот я сижу среди них, её подружек и родственников, кого-то слушаю, и мне хочется спокойно подумать, поглотать слёзы, повспоминать, а в это время баба Рита наливает мне полный бокал красного вина, которое я вообще ненавижу, и спрашивает: «Значит, слетаешь в Питер и вернёшься? Ты не забудь про банк. Потом прилетишь, посмотрим насчёт памятника, а то крест только на первых порах…». А я не хочу заказывать памятник! Какое на хрен завещательное распоряжение? Я хочу, чтобы меня оставили в покое, чтобы я рыдал, а этот стол… Это она, и она у всех на виду. Я смотрю на него и вспоминаю, что дед её бил и «не отпустил», что дядя сошёл с ума, промотал ей нервы и даже не пришёл попрощаться, что она ходила за вишней, что тряслась над каждой тысячей, что читала книги и что она умерла. И моё горе, которое я должен беречь, а потом спокойно забыть, теперь торчит во все стороны из окна, чтобы люди, как ты говоришь, «развеялись и отвлеклись». И я ещё ищу внимания, по-твоему!
Серёжа думал, что у него сорвётся голос или что он по детской глупости разнервничается и расплачется, пока будет говорить, но он закончил уверенно, твёрдо, не сводя глаз с гниющей трещины в полу. Марина долго держала длинную ручку во рту и наконец ответила:
– Я ничего не поняла, что ты сказал, Серёж.
– Fine! – воскликнул он по-английски и сел рядом с ней. – И не надо. Только помоги.
За лето до того, как Взрослый Парень посадил Серёжу к себе на колени, бабушка возила его в Анапу. Сначала она готовилась к Турции и уже сделала внуку загранпаспорт, но весенний сезон выдался тихим, народ сновал по ярмарке без дела, задавал вопросы, мерил шубы по полчаса и уходил, ничего не купив, так что в августе, когда ей дали отпуск, перед бабушкой встал выбор: денег хватило бы или на перелёт и скромную комнату в Турции, или на отличный отель прямо у берега в Анапе. Она помучилась и выбрала последнее, потому что очень любила большие светлые гостиницы, где играла музыка, сверкали номера и где кормили по пять-шесть раз в день. Она говорила Серёже, складывая его футболочки со своими платьями, в которых планировала покорять черноморский курорт: «Хоть раз в год не я за всеми прибираю, а за мной все бегают. Пусть побегают. Куртку-то будем брать?».
Всю дорогу они ехали одни в купе. Номер был с балкончиком и видом на зелёный город. Бабушка кормила Серёжу красной рыбой в кафе на набережной, покупала мороженое, плюшевую зебру, большую облезлую крысу, пластикового супергероя с крыльями и розового слизня, мазала ему обгоревшую спину, хохотала, пела, показывала места, в которых отдыхала в молодости, и постепенно успокаивалась, думая, что всё-таки не прогадала, что «в Турцию Серёжку можно и попозже отвезти». На шестой день отдыха ей позвонила старшая сестра – Зоя. Она радостно сообщила бабушке, что уехала с мужем