Нет, у меня определенно сотрясение. Хорошее такое. На неделю больничного, как минимум.
Он несет меня всего несколько минут, и я вижу нечто, от чего кровь стынет в жилах. Это рынок. Но рынок, на котором торгуют не едой. В клетках из грубого металла и потрескивающих силовых полей существа. Все избитые, испуганные, покорные. В воздухе витает запах пота, страха и чего-то едкого, химического.
Осознание обрушивается с такой силой, что на мгновение даже боль отступает, оттесненная леденящим ужасом. Я не просто потерпевшая крушение. Я не просто раненая. Я пленная. Трофей. Товар. Еще вчера я спасала жизни, а сегодня моя собственная жизнь имеет лишь цену, за которую готовы торговаться.
Он с какой-то странной, не присущей такому громиле аккуратностью опускает меня в пустую клетку. Тело пронзает острая боль. Я дергаюсь и голова ударяется о прутья. Сознание на мгновение уплывает в темноту.
Секунда и я слышу лязг тяжелого механического замка. Звук окончательный. Звук, ставящий крест на свободе.
Подползаю к прутьям, цепляясь за них дрожащими пальцами. Мир плывет в глазах от навернувшихся слез. Я вижу, как мой похититель что-то говорит торговцу, кивая в мою сторону. Тот ухмыляется и показывает несколько пальцев.
Они торгуются? За меня.
Я, Лика Волкова, лучшая реаниматолог на «Гиппократе», превращена в живой лот на богом забытой космической барахолке.
Откидываюсь на холодный, липкий пол клетки, закрываю глаза. Горький комок подкатывает к горлу. Вот уж не думала, что все мои принципы и надежды найдут такой нелепый и унизительный конец.
В отчете это будет выглядеть куда прозаичнее: «Доктор Волкова пропала без вести».
И никто дома даже представить не сможет, в какую именно бездну я провалилась. И самое необъяснимое. Почему-то глядя в его глаза, я не чувствую страха смерти. Я чувствую… вызов. И это дурманящее, запретное любопытство куда сильнее, чем я когда-либо испытывала.
Глава 2
Лика
Сознание возвращается ко мне волнами, как прилив, несущий на берег мусор и осколки. Первым всегда приходит боль. Она теперь мой верный спутник. Тихий, настойчивый гул под ребрами, готовый вспыхнуть огнем при малейшей провокации.
Я лежу на голом металлическом полу клетки, прижавшись лбом к прохладным прутьям. Кажется, я ненадолго отключилась. Или меня вырубила боль. Или просто мой мозг, не в силах вынести реальность, решил устроить себе небольшой отпуск.
А реальность, между тем, никуда не делась. Она здесь, за прутьями. И она пахнет потом, гниющими отбросами, мочой, чем-то кислым и одновременно сладковатым.
Запахом отчаяния. Он въелся в стены, в пол, в воздух, которым я дышу. Я медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, присаживаюсь, опираясь спиной о холодную стену.
Меня шатает. Голова кружится. Сотрясение, ничего не попишешь. Надо бы осмотреть себя, но руки не поднимаются. Пока просто сидеть — уже достижение.
Мой новый «дом» — клетка метра два в длину и полтора в ширину. Выше роста не выпрямиться. В углу стоит плоская миска с мутной жидкостью. Вода? Спасибо, но я пока не рискну.
Рядом лежит брусок чего-то серого и липкого на вид. Еда, надо полагать. Мой желудок сводит от голода, но вид этого «лакомства» вызывает только тошноту. Я врач. Я знаю, чем можно заразиться от непроверенных источников питания.
Я смотрю сквозь прутья. Мы находимся под каким-то гигантским навесом, сколоченным из ржавых металлических листов и растянутого брезента. Сквозь щели в крыше пробиваются лучи неестественного багрового света, освещая пыль, мерцающую в воздухе.
Рынок. Он живет своей шумной, грохочущей жизнью. Голоса. Скрип колес. Рычание. Время от времени раздается резкий щелкающий звук, от которого я вздрагиваю. Это похоже на разряд энергии.
И повсюду клетки. Как моя. В них живые существа. Я вижу как к каждой подходят, что-то говорят. Торгуются. Осматривают и становится не по себе. Неужели и я стану просто товаром? А если купят, то что меня ждет? Смерть?
От одной только мысли тело покрывается мурашками. Ну уж нет. Не так я планировала распрощаться с собственной жизнью. Это просто невозможно. После того, как я выжила, нельзя же сразу умирать. Это незаконно.
Я закрываю глаза, пытаясь отгородиться от этого ада. Воспоминания накатывают снова, не такие яркие, но более приглушенные, будто пришедшие из другого измерения.
Тот самый удар. Невесомость. Хаос. Я цеплялась за поручень, пытаясь дотянуться до панели с аварийными капсулами. Мигали красные лампочки. В ушах стоял оглушительный вой сирены. Я кричала своему практиканту, чтобы он держался, но его унесло в темноту разгерметизированного коридора. Его лицо, бледное, с широко раскрытыми от ужаса глазами, — последнее, что я видела перед тем, как мир взорвался в огне и боли.
Возможно, он погиб. Возможно, все они погибли. А я… я выжила. Чтобы оказаться здесь. Но иногда выживание не награда, а насмешка.
Скрежет замка заставляет меня вздрогнуть. К моей клетке подходит один из стражей. Не мой «спаситель», другой, помельче, но от этого не менее внушительный. Он что-то бросает на пол.
Новый брусок той же серой субстанции и еще одну миску с мутной жидкостью. Он смотрит на меня пустыми золотыми глазами, и в его взгляде нет ни злобы, ни интереса.
Он поворачивается, чтобы уйти, и я, сама не ожидая от себя такой наглости, окликаю его. Вернее, пытаюсь. Голос срывается на хрип.
— Эй! — звук больше похож на карканье. — Послушайте… Мне нужен врач. Или… я врач. Понимаете? Я могу помочь себе.
Он даже не оборачивается. Просто уходит, и его тяжелые шаги гулко отдаются по металлическому настилу.
Отчаяние, холодное и липкое, подползает к горлу. Я откидываюсь назад, закрываю глаза. Глупо. Это было глупо и бесполезно. Они не видят во мне личности.
Я не знаю, сколько времени проходит. Минуты сливаются в часы, но ко мне никто так и не подходит и честно признаться я этому очень рада. Пусть этот гул остается там, вдали от меня.
Но внезапно все стихает, сменяясь настороженной тишиной. Я открываю глаза. По центральному проходу между клетками идет Он. Мой золотоглазый великан. И что-то предательское и дрянное ёкает во мне при виде этой могущественной, неспешной походки. Моё сердце только что билось от страха, а сейчас замирает, по другой, куда более опасной причине.
Он не смотрит по сторонам, его взгляд устремлен вперед. Рыночная толпа расступается перед ним, в их позах