Недавно Карина ушла из ателье, в котором работала закройщицей и стала работать на себя — отшивать заказы клиенток на дому. Мечтала открыть свое ателье, а потом, может и личный бренд создать. Учитывая талант и трудолюбие подруги, я была уверена, что у нее все получится.
— Рассказывай, какие новости? — просто спросила она чуть позже.
— Дан обнулил мою карту. Сказал, что, мол, раз я ушла, то он не будет содержать постороннюю женщину — это дословно. Но, если хочу, то всегда могу вернуться и палец о палец ударить ради наших отношений — это тоже дословно.
Ухоженные широкие брови подруги удивленно взлетели.
— Что-то он перегибает уже. Я понимаю, со зла все, но это как-то ту мач, — сказала она.
— Мне уже все равно, — я сползла ниже по сиденью и закрыла глаза, — Сил нет, Карин. Еще и у Анечки начали зубы резаться, она не спит третью ночь. Я как зомби уже.
Мы заехали во двор, припарковались. Сердце тревожно ускорилось от мысли, что Дан вполне мог замки поменять или еще что. Я уже поняла, что не знаю, чего от него ждать.
К счастью, опасения мои оказались напрасными. Дверь открылась моим ключом, а сигнализация снялась старым кодом. Выдохнув с облегчением, я взялась собирать вещи. Первым делом для Анечки. Одежда, еда, средства гигиены, игрушки, памперсы… Потом пришел черед вещей для себя. Я собирала только то, что покупала себе сама, остальное… Пусть остается. И вот в момент, когда последний флакон и баночка были упакованы, накрыло осознание того, что получается все! Я действительно от него ухожу. Ухожу от Дана. Все действительно кончено.
Мы больше не будем вместе жить. Не будет ужинов, прогулок с Анечкой в парке по воскресеньям, поездок в супермаркет за основными продуктами, чтоб мне в руках не таскать… Не будет… Нас больше не будет, нашей семьи. У меня, у Анечки, не будет Дана. Мы будем одни…
На стене висело панно с фотографиями. Самыми любимыми. Вот мы на гонках. Совсем молодые, смеющиеся и влюбленные. Вот на море в Турции. Я худенькая, как тростиночка рядом с высоким и широкоплечим загорелым Даном радостно смеюсь, а он меня обнимает за шею. Вот снова на гонках. А вот уже свадьба. Я как белый лебедь в платье — нежная и изящная, а Дан сильный и мужественный. Та самая каменная стена для меня. Снова море, а потом уже снежная зима. Фото тусклое, вечер. Мы целуемся в пуховиках под фонарем и сыпет серебристый снег. Вот кафешка на четвертую годовщину свадьбы. А вот я уже беременна, на пятом месяце. Стою боком напротив Дана, а он, положив руки на округлившийся животик, целует меня в губы. Выписка из роддома. Я присмотрелась к фотографии. На ней он улыбается. Искренне счастливо улыбается крепко обнимая завернутую в кремовое одеяло малюсенькую Анечку. Неужели притворялся? Неужели можно вот так притворяться? Изображать счастье, изображать любовь к своей дочери? Как вообще можно не любить своего ребенка, часть себя? Как можно жить с женщиной, со своей женой, с которой вместе уже девять лет, треть жизни, и которая родила тебе ребенка — и предавать ее? Приходить к ней после другой, марать то, что создали вместе грязью измены?
Разрыдавшись, я содрала панно со стенки и швырнула в сторону. Залетела перепуганная Карина и бросилась ко мне. Обняла, усадила на кровать. Стала гладить по волосам, утешая. А я рыдала, подвывая на ее плече. Не могла больше себя сдерживать. Только не здесь. Не в этом доме. Не в месте, где все так сильно напоминает о том, что все… Закончилось?
Да, закончилось. Как бы больно ни было, но… Я не смогу простить Дана. Простить не только измену, но и все те унижения, что были после. А значит… Значит пора ставить точку.
Взгляд упал на кольца на моем безымянном пальце. Вытерев слезы, я высвободилась из объятий Карины. Стянула кольца и положила их на тумбочку в спальне.
— Поехали отсюда.
— Хорошо.
Кое-как, в две ходки мы выволокли манежик и вещи, занявшие два чемодана и сумку, на улицу и сложили в багажник. Карина предложила перекусить, но я отказалась. Не хотелось обременять маму лишним часом-другим заботы о внучке, а подругу — необходимостью платить за меня. Ведь позволить себе чашку кофе в заведении я теперь не могла.
— Вот, держи, — сказала Карина когда мы припарковались возле дома моей мамы, протягивая мне пухлую пачку наличности.
— Карин, не стоит, я…
— В смысле как не стоит? — разозлилась она, — А что стоит? Свалить сейчас домой и забить на то, что тебе жить не на что? Ты бы так поступила?
— Спасибо, — я смущенно взяла деньги, — Но я все отдам.
— Как сможешь, так и отдашь. А теперь идем. Надо втащить все добро к твоей маме.
Глава 6
— Извини, Маша, но я считаю, что ты поторопилась, — сказала мама, когда мы разбирали вещи в моей девичьей комнате. — Так взять, одним махом и… Восемь лет жизни из-за одной ошибки, раз и все.
Я сделала глубокий вдох. За шесть дней, что я провела дома, не было ни одного, чтоб мама не говорила чего-то подобного в различных вариациях. Даже с дежурства сообщения писала в мессенджер. Это раздражало, теребило и без того адски болевшую рану, но я заставляла себя сдерживаться. Это мама. Она не со зла. Она мне добра желает. Вот только ее понимание этого самого добра отличается от моего.
— Мама, “раз и все” был со стороны Дана, когда он мне изменил, а не с моей, когда я ушла, — медленно проговорила я.
— Ой, Машка, ой, гордая ты моя. Одна останешься со своей гордостью и все.
— Ну и останусь. Ты же осталась и ничего, все живы, слава богу, и здоровы.
— А ты знаешь, каково мне было? Пахала, как проклятая, света белого не видела. Все чтоб тебя поднять. Всю жизнь на это положила. А ведь молодая была, всего-то двадцать три года. Могла бы еще свою жизнь устроить, но у меня была ты.
— Мне жаль, что из-за меня ты не устроила свою личную жизнь, мам, — выпалила я. — Извини, пожалуйста, что я у тебя родилась.
— Ой-ой, смотрите-ка на нее, обиделась, — всплеснула руками мама, — Может еще и от меня уйдешь — в ночь с ребенком на руках?
— Если ты будешь все для этого делать — уйду, мам! — сквозь подступающие слезы, сказала я.
— С тобой разговаривать стало невозможно — просто-напросто. Слово не скажи.