Ненависть. Это слово вонзило нож в мою грудь, и, словно от настоящей раны, моё сердце истекало кровью на деревянном полу.
— Ты и правда всё заканчиваешь.
— У меня нет выбора.
Я покачал головой: — Нет, у тебя есть все варианты, ты просто отказываешься их принимать. Я не говорю, что это лёгкие решения, но они есть. А я, в свою очередь, просто стою здесь и позволяю тебе рвать меня на части, потому что ты не готова рискнуть, хоть один, чёрт побери, раз!
— Здесь нечем рисковать! Это неизбежно.
— Ты понятия не имеешь, что может случиться зимой. Ни малейшего. Ты опять позволяешь ему манипулировать тобой. Как твой лучший друг, я молча наблюдал, как ты снова и снова ставишь себя на последнее место. Но как мужчина, который тебя любит открыто и вслух, я не могу смотреть, как ты сама себя губишь.
— Я говорю тебе не смотреть. Я говорю тебе уйти.
— Это грёбанная чушь, если ты думаешь, будто можешь решать это за меня!
— Ты как ребёнок в машине, мчащийся к обрыву. Ты знаешь, что он впереди, но отказываешься повернуть или хотя бы остановиться.
— А ты слишком боишься обрыва, чтобы искать другой путь, — бросил я в ответ.
— Ты хоть понимаешь, что бывает, когда прыгаешь с чёртового обрыва? Ты падаешь. Ты умираешь. Разбиваешься о землю.
— А может, ты полетишь. Чёрт возьми, Эйвери, почему тебе так трудно позволить себя любить? Почему ты не можешь просто принять мою любовь?
Она выглядела так, будто я её ударил. Её глаза распахнулись, наполнившись слезами, а мы стояли друг напротив друга, и единственными звуками в комнате были стук моего сердца и гул крови в ушах.
— Я никогда не хотела, чтобы всё закончилось так, — прошептала она.
— Да, ну, я вообще не хотел, чтобы всё закончилось.
— Мне так жаль, — выдохнула она.
— Нам обоим.
Она кивнула и пошла к двери, задержавшись в проёме, чтобы обернуться: — Прощай, Ривер.
Я боролся со всеми своими инстинктами, которые требовали пойти за ней, прижать и поцеловать так, чтобы она поняла, что у нас всё получится. Как бы несовершенны ни были наши обстоятельства, мы были совершенны друг для друга. Но я устал заставлять её видеть возможности. Это был её выбор.
Каждая мышца в моём теле напряглась, когда я произнёс слова, которых она ждала.
— Пока, Эйвери.
Звук закрывающейся двери отразился эхом в каждой клетке моего тела. Только тогда я произнес слова, которые мне нужно было сказать.
— Я люблю тебя.
Будущее, которое я планировал, о котором мечтал, и к которому стремился, развалилось на глазах. Мое сердце разбилось вдребезги вместе со стеклом, которое я бросил в стену, вода стекала по ней и пропитывала краску.
Глава двенадцатая
Эйвери
— В больнице я, а выглядишь паршиво ты, — сказал папа, когда я зашла в его палату.
— Оставь её в покое, Джим, — вмешалась тётя Дон с кресла возле его кровати. — Милая, ты в порядке?
— Всё хорошо, — ответила я так же, как говорила три дня подряд с того момента, когда уехала от Ривера.
Я повторяла это всем на работе, когда они спрашивали, почему у меня такие красные глаза. Говорила это Адди, когда она ловила меня на том, что я смотрю в пустоту, думая о нём. Повторяла себе каждый раз, когда чувствовала, что стены рушатся и наружу прорываются эмоции, далекие от всё хорошо.
— Хорошо или нет, выглядишь ты хреново, — повторил папа, с усилием садясь в кровати. — Жаль, что они снизили дозу лекарств.
— Тебе нужно стать самостоятельным, — сказала я. — К тому же, с новой физиотерапией, может, мы сможем постепенно от них отказаться.
— Я не собираюсь ходить к физиотерапевту, — проворчал он.
— Ну да, зачем тебе то, что может помочь? — сорвалась я. — Давай лучше увеличим дозу обезболивающих, чтобы снова оказаться здесь.
— Следи за тоном! — прорычал он. — Твоя мать была бы в ужасе!
Я резко замолчала, чувствуя, как лицо заливает жар. Она умела обращаться с ним куда мягче, чем я когда-либо смогу… и заплатила за это жизнью.
— Джим, — предупредила тётя Дон. — Эйвери не клала тебя в больницу. Ты сам это сделал.
Прежде чем он успел огрызнуться, в палату вошёл врач, чтобы выписать папу. Я уставилась в окно, в сторону дома Ривера, думая, что он сейчас делает, и насколько он всё ещё зол на меня.
Я ошиблась? Я тут же задавила эту мысль, пока она не разорвала меня изнутри. Выбора ведь не было. Я должна была отпустить его, прежде чем мы разрушили бы друг друга.
Слишком поздно.
Я слушала, как врач объясняет тёте инструкции по выписке: какие обезболивающие можно принимать, к какому терапевту нужно обратиться. Хотя эти слова должны были быть адресованы мне — ведь я отвечала за отца. Но он этого не знал. На первый взгляд было логично, что женщина лет пятидесяти заботится о мужчине того же возраста.
А не двадцатипятилетняя девушка.
Чуть больше часа спустя мы устроили папу на диване в гостиной.
— Дай мне пульт, — приказал он, когда тётя пошла за его сумкой в машину.
Я молча протянула, слишком уставшая, чтобы спорить из-за вежливости.
— Дай одну из тех белых таблеток.
— Нет, ещё не время, — сказала я, убирая лекарства.
— Не ты здесь взрослая! — заорал он.
— Конечно я! — выпалила я. — Ты сам сделал меня взрослой! Хочешь быть взрослым — тогда веди себя подобающе.
Я поставила лекарства в маленький хлебный ящик на холодильнике, вцепилась в столешницу и наклонилась, пытаясь отдышаться. Вдруг всё стало душным, словно стены моей жизни начали сдвигаться, как в мусорном пресс-компакторе в «Звёздных войнах».
Только я отпустила своего Хана Соло.
Хватая ртом воздух, спотыкаясь, добираюсь до входной двери, по пути хватая ключи от машины. Мне нужно увидеть его. Даже если всего на секунду. Даже если он скажет проваливать — он мне нужен.
— Эйвери? — тётя Дон столкнулась со мной на нижней ступеньке. — Ты в порядке?
— Всё хорошо, — ответила я автоматически, вдыхая чистый сладкий воздух. — Мне просто надо съездить по делу. Ты сможешь остаться с ним?
— Конечно.
— Спасибо, — сказала я и почти побежала к машине.
— Милая, — крикнула она вслед. — Тебе не нужно делать это одной — ухаживать за ним. Я не знала, что всё настолько плохо, ты так хорошо справлялась. Но теперь я здесь. И не оставлю тебя одну, понимаешь?
— Он мой отец, — пожала я