Катя еще подумает: автобус номер два — это автобус в ад.
Катя достанет из кармана спичку, запалит ее зажигалкой и скажет: смотри!
Но ничего не случится.
Другану авторитета, на которого Дашин батя работал, однажды пришел «новогодний подарок» — настольная лампа, начиненная взрывчаткой.
Ее доставили прямо в офис Дед Мороз со Снегурочкой. Горячо поздравили, получается.
Костя
Костя любит катать девочек. От Рицы до мыса Астафьева, от Нефтепорта до Скорбящей матери[19]. По низкогорным серпантинам, мимо заброшек и длинных, как зимние ночи, оград и заборов, всегда обрывающихся прямо в море — каменным крошевом, ржавыми пальцами арматуры, одинокими фонарями. Останавливается рядом с очередной красоткой и такой: эй, давай прокачу, харэ ломаться, поехали.
Город изгибается вдоль бухты, как рыболовный крючок, и Костя в нем — удачливый рыбак с полным садком тонких, крикливых, юных.
У Скорбящей матери девочки все как одна входят в роль, тяжело вздыхают и трогают глазами горизонт, откуда уже не вернется любимый. Для Кости это зеленый свет, чтобы начать рассказ про мотик, который купил не на мамкины деньги, а честно отпахав в морях. И про море — оно только у берега ручное и тихое. А в открытом океане ты с ним один на один и бывает разное. И огромные волны, и шторм, который бросает судно то в небо, то в пропасть, и бывает, что еще чуть-чуть и… Тут девочки не выдерживают и прижимаются к Косте, а дальше Костя знает, что делать. Костя знает, что почем.
Иногда Костя гоняет на Скорбящую мать сам, без девочек, просто ставит мотик у ног каменной женщины и садится на край высоченного бетонного пьедестала, чтобы еще раз позырить на порт с его кранами, терминалами и складами. Бесконечными причалами и нахохлившимися вдоль берега кораблями. И только мелкие буксиры, совсем игрушечные с такой высоты, мельтешат в порту, как мошка. Костю вся эта портовая суета дико тащит, он и в моручилище пошел только потому, что там легко на судно заскочить. Помощником помощника матроса или еще каким салагой. В море работа всегда есть, если руки из того места растут.
Костя запускает в наушниках депешей — как раз вовремя. Под обрывом, на котором стоит мать, открывает свои окна голубятня, и в небо, а точнее, к Костиным ногам взлетают белые голуби, чтобы покружить в утреннем воздухе и подарить Косте ощущение, что весь мир создавался, чтобы его, Костю, развлекать. Чтобы напомнить ему, что все, чего он хотел, все, что ему было нужно, теперь в его руках. Иногда Костя привозит девочек вместе посмотреть на аккуратных, перышко к перышку птиц.
Но чаше приезжает к нужному времени один, как герой своего собственного фильма.
Девочки — они для другого, нельзя, чтобы слишком много о себе думали.
Со Скорбящей матери еще можно хорошенько рассмотреть весь полуостров, названный в честь каждого местного пацана и девчонки Трудным, и железку, которая вяло утекает двумя ртутными полосками в сторону Владивостока. Костя подумывает переехать. Он кое-что отложил, где-то приберег, ему только еще в один рейс сходить — и вперед. Снимет гостинку или даже однушку, подселит к себе куню или будет водить каждый вечер новую — не важно. Главное, чтобы был попутный ветер, а там уже Костя сориентируется.
Дороги ползут по полуострову Трудный как змеи, трутся головами о ноги Скорбящей матери. Костя добирался до самых кончиков землистых хвостов, и они шипели под колесами, пытались цапнуть внезапной ямой или размытым дождями оврагом. Мотик всегда выруливал. И Костя крепко держался за него.
Чего Костя не рассказывает девочкам, так это того, что до мотика были у Кости только фишки с гайвером[20] и древняя дэнди, на которой он с одноклассниками гонял в танчики и в марио. К ровным пацанам Костя не прибился, по понятиям базарить не умел. Каждую ночь воображал, как раскидывает толпы гопников, типа, Нео — агентов Смитов. А по факту — всегда огребал.
Что лучше быть салагой в море, чем лохом на суше, Костя понял рано. Их тогда с друганами стопнули два пацана постарше. И такие, типа, есть че? Костя был в седьмом, друганы тоже, старшаки нависали нал ними Эйфелевыми башнями, водили здоровыми, как утюги, кулаками. Сказали — идем в подъезд, проверять будем.
Ну Костя с друганами и пошел. А какие тут еще варианты?
Им сказали вывернуть карманы — они вывернули, потом снять куртки — они сняли, потом снять футболки — они сняли, потом снять джинсы — они сняли, потом снять носки — они сняли. У Кости были часы — четкие, типа, морские, с барометром и компасом. Очередной мамин ему подгон сделал, чтобы не буксовал. И старший такой сразу: малой, дай часы, мне на стрелку поматериться, потом верну, бля буду.
Ну Костя и дал. Не потому, что поверил, просто устал стоять в одних трусах на холодном бетонном полу. Под ногами растекались плевки старшаков. Мимо шла женщина с коляской, заглянула на шум в подъезд и тут же схлынула.
Тогда Костя пересел на велик, типа, на велике он быстрый, гопоте за ним не угнаться. Взял с рук бэушный, естественно, зато семь скоростей. Но у кинотеатра «Русь», мимо которого Костя на постой гонял, народ был прошаренный, ходили бандами, загораживали проезд живой стеной.
Косте однажды вот так загородили дорогу и сзади тоже обошли. И такие: есть закурить? — Не курю! — А, спортсмен, типа? — Типа того. — А с кем общаешься? Деньги есть? Попрыгай!
Костя попрыгал, в кармане предательски звякнула мелочь.
Ну ему и сказали, мол, пошли, со старшим пообщаешься. А старший ему все то же: с кем общаешься, кто по жизни. Сидит на кортах перед закрытой на лето школой, сзади — толпа заточенных, как ножи, рож. На старшем — кожаная жилетка, синие алики и туфли, на лысой башне — кепарик. На каждом пальце по печатке. Костя тут же представил, как эти печатки выносят ему передние зубы, решил не быковать. А старший ему: что, малой, пацанам на ход ноги[21] зажал? малой, а ты в курсе, что только лохи прыгают?
Костя помотал головой. Он был в курсе, какие мувы нужны, чтобы не проигрывать в марио, а еще — что даже большие танчики не могут пробить стальную стену. Во всех играх прыжки были самым полезным мувом, чем выше прыгаешь, тем круче награда. На улицах все было иначе, улицы все переворачивали.
Мы тут тебя как лоха имеем право отыметь по полной, сечешь? Че, зассал? Давай вываливай все, что есть, и не борзей.
Костя выложил перед старшаком всю мелочь, пару бумажных рублей и даже полурастаявшую мамбу. Старшак кивнул своим коршунам, один пнул Костю в спину, другой — в живот. Костя закашлялся и с силой вдохнул сухие комья пыли и земли. Во рту тут же пересохло; от нового удара, теперь ногой по лицу, все вокруг залила кровь. Старшак сказал: ладно, вали, малой, пока не убили.
Костя, пошатываясь, поднялся, не сводя глаз с красной лужи, которая из него накапала, пока он барахтался в грязи. Когда Костя взялся за руль велика, старшак еще раз его окликнул, мол, эй, малой, где живешь?
Костя сказал: не твое дело. И вжал по газам.
Целый год Костя отсидел в мореходке, по районам на велике больше не гонял. Боялся, что реально убьют. А потом вписался, типа, на практику матросом на рыболовное судно, там набил себе цену, закорефанился с кем надо и уже следующим рейсом пошел на сухогрузе. А там и бабки, и на страны другие можно поглазеть. Правда, одним глазком, но зато и запахи, и цвета реальнее и ближе, чем в телике. Там, слово за слово, его взял под свое крыло кок. Познакомил с капитаном, поведал целый контейнер историй. Про вьетнамских проституток, про пиратов Малаккского пролива, про золотые японские свалки, где вся техника новая.
Костя воображал себя пиратом, слонялся по судну, представлял, как сливает топливо и крадет капитана, получает за него выкуп, а потом уезжает жить в Тай или во Вьетнам. Но даже без пиратских приколов Косте хватило на новый мотик. Синий кавасаки. Конь, которого на скаку никто не остановит.