Квартиру Катя снимала в складчину с незнакомой девушкой, и они избегали друг друга, как приливы и отливы. Из окна Катя часами смотрела на танкеры и контейнеровозы, железные поплавки, наученные балансировать. Катя тоже хотела научиться балансировать, но все время падала. И Катя устала. Катя начала думать о Золотом мосте как о трамплине, после которого только спокойствие и никакого чувства вины.
А потом по всем новостям пронеслось, что девушка, выпускница морского колледжа, спрыгнула с Золотого моста и разбилась. Подруги девушки рассказывали журналистам в прямом эфире, что она несколько раз жаловалась, что мост ей нашептывает всякое. Катя выключила телик и открыла ноутбук. Билет до Москвы, пожалуйста. Нет, обратный не нужен. Не возвращаться. Не оглядываться.
Еще года три Катя крутилась в столице как в центрифуге, выросла из обычной официантки в баристу, купила новый телефон и на нем наконец-то заказала билеты до Находки: Шереметьево — Кневичи — трансфер. Да, мама, уже лечу.
В полете Катя вдруг вспомнила, как часто болела в детстве, порой до тяжелых осложнений.
И как мама стелила возле Катиной постели матрас и лежала на нем всю ночь, прислушиваясь, дышит ли дочь, не раздавил ли ее кашель. А кашель Катю давил и выдавливал. Превращал Катю в глухую трубу, мешающую спать всему дому. Вываливался из нее, как сухая воздушная рвота.
Но мама была рядом. И в удушливой, как кашель, и серой, как рвота, Москве Кате захотелось вернуться домой, чтобы побыть маленькой девочкой без кредитов, долгов и обязательств. Провести нормальное, даже счастливое лето у моря. Кате казалось, Москва ее пообтесала, выстругала из грустного Чебурашки задорного Буратино и подарила золотой ключик. Катя-москвичка. Катя, которая смогла.
Дом встретил Катю таким, каким она его запомнила, — серым кирпичом, торчащим посреди зеленого моря дубов, берез и кленов, рядом с другими точно такими же кирпичами. На балконах сушились листы ламинарии и черные широкие ласты. И, невидимые для Катиных глаз, стояли кадки с засоленным папоротником. В песочнице у дома сверкали морские обмылки и хрупко трескались в руке панцири морских ежей, нежно-розовые, как безе. В ямку вокруг фонарного столба кто-то насыпал мягкие прибрежные камушки. Все как раньше, но под фильтром «ретро».
Зато Катина мама светилась так, будто тоже успела пожить в Москве, погулять по Красной площади, выпить вина в дорогом ресторане на Патриках. Оказалось, отец снова стал пропадать в морях годами, и теперь по утрам маленькую кухню наполнял запахами миндаля и сахарных петушков приторный кофе, а не удушливый пар бесконечных борщей из Катиного детства. Катя садилась рядом и удивлялась, как все могло остаться на своих местах, но при этом измениться до неузнаваемости: и приоткрытая балконная дверь, через которую теперь можно было разглядеть старый парк через дорогу, и советская хрустальная стопка, теперь повышенная до пепельницы, и мамин старый халат, теперь сидящий на ней как-то по-другому.
По вечерам мама возвращалась с работы, перепрыгивая через ступени, звеня восторгом и счастьем.
— Катька, те мужчины в шиномонтажке сказали, что я красивая!
Мама всегда заряжалась от взглядов и окликов мужчин. А мужчины замечали маму везде. Катю тоже — это у нее наследственное.
— Так и сказали?
— А что такое «чика»?
Катя закатывала глаза, а мама из прихожей тянула руку — дай! Торопливо стягивала кардиган и чиркала спичкой от кэмел, промахиваясь первые пару раз. Потом с наслаждением затягивалась и выдыхала густые облачка прямо в коридоре. Катин отец однажды привез из Америки целый мешок брендированных коробков, и до сих пор они лежали нетронутыми на верхней полке, рядом с советской ручной мясорубкой и хитрыми китайскими терками. Они пылились и вымарывались из семейной памяти, пока мама не включила плоские коробки с верблюдом-гангстером в свой миф о красивой свободной жизни.
Катя согласилась стать частью этого мифа. Одним пьяным вечером, когда ром смешивался с кофе в неприличных пропорциях, превратилась из дочери в лучшую подружку. Катьку.
Маму звали Светлана Владимировна, но для Катьки она стала Светой, Светкой, Светочкой. И все их темы свелись к мужчинам. Мужчинам на улице, мужчинам в подъезде, мужчинам в очереди за хлебом, мужчинам за рулем китайских иномарок, мужчинам, которые окликали, улыбались, тянули руки, предлагали провести вечер в платье, а потом без.
За этими разговорами мама, увлеченная игрой в одинокую роковую женщину, казалась Кате совсем маленькой и юной. Мама хихикала и прятала лицо в дыму, мягкими ладонями стараясь держать сигарету как в кино, пародируя не то Николь Кидман, не то Мерил Стрип.
Днем они ездили на море и лениво переворачивались то на спину, то на живот. Делали по очереди долгие заплывы, а потом выходили из воды, как древнегреческие богини — посвежевшие, подтянутые, в крупных бисеринах капель. Ели завернутый в листья салата твердый сыр. Катина мама где-то вычитала, что это идеальная диета для лета.
— Катька, какая ты все-таки курильщица! И меня за собой!
На самом деле ментоловый кент покупала мама по пути домой, но курильщицей, конечно, была Катя. Мама — баловалась.
— Блин, да я просто за компанию, Кать!
Вечером мама сидела на кухонном стуле с неудобной железной спинкой, подобрав под себя ноги, и, когда выдыхала дым, задирала подбородок. В окно стучали длинные пальцы, покрытые коричневыми морщинами и зеленым пушком. Они хотели схватить маму, утащить ее в страну взрослых и печальных. В глубине души Катя тоже этого хотела. Катя хотела сказать: прекрати, не будь такой нелепой, ребячливой, вычурной, кукольной. Но Катя тоже курила, тоже дергала подбородком, тоже не хотела взрослеть.
По утрам сгущенные занавесками лучи ползли по маминым коленям, сонные и ленивые, поблескивая на выгоревших на солнце до белизны волосках. Интернет ворочал второсортные новости и скучные «куда пойти вечером». Но мама воодушевленно говорила: пошли? — и Катя отвечала: пошли. Они ходили на концерты растерявших популярность и самоуважение бывших звезд и в бильярдную И там, конечно, были мужчины.
При мужчинах мама подпрыгивала от волнения. как резиновый мячик. Она сильно закидывала набок голову, открывая загорелую шею, шелестя идеальной короткой стрижкой, дразня: смотри, желай, но не трогай. Флирт у нее получался нелепый, как у пятилетки, но мужчин это заводило только сильнее. Катя знала: в последний момент мама скажет, что на вечер есть планы, а завтра много работы. И, глядя на ее беспомощные попытки казаться взрослой, Кате хотелось ее спасти, спрятать, погладить по голове:
— Свет, пойдем домой.
Иногда мама не откликалась и увлеченно договаривалась о свидании с мужчиной с барсеткой, или с мужчиной с широкой улыбкой, или с мужчиной, владеющим целым рестораном. И Катя старалась соответствовать, не отставать, улыбаться, благодарить за комплименты, одеваться с умыслом. Но, несмотря на уговор не осуждать, не контролировать, становилась погасшей спичкой, размокшим окурком. Ощупывающие взгляды, жадные руки мужчин были философией, эстетикой. Центром маминого мифа.
В пустой квартире Кате становилось тяжело и ознобно, как в тот день, когда она ехала в автобусе в юбке, которую сшила мама, и мужчины глодали ее ляжки взглядами. Один даже потрогал ее за ягодицу — будто приложил к коже использованный гондон. Катю затошнило, и она вышла из автобуса. Мужчина вышел за ней. Тогда Катя побежала. Сколько ей было? Одиннадцать? Двенадцать?
— Свет, а помнишь, гуляли на выходных? Короче, пацаны нас видели и сказали, вот это тянки, мы бы с ними замутили.
— Что такое «тянки»?
— Ну, типа, сестры.
— Тогда ты старшая!
Смех, дым из ноздрей, пепел в кофейной бурде. Катя догадывалась, что мама затеяла эту игру, чтобы сблизиться. Но в конце концов только больше отдалилась. Стала подружкой, собутыльницей, чикой, тянкой. И никто больше не нес за Катю никакой ответственности. За Катьку-москвичку, только начинавшую жить по-настоящему. За Катьку-дайсигу.