Его лицо пошло красными пятнами, контрастируя с жёлтой отделкой костюма. Он понимал. И понимал всё прекрасно. Я видел в его взгляде расчёт мясника, который внезапно осознал, что перед ним не телёнок, а матёрый найторакс.
– Пипа будет тебя судить, – наконец выдавил он, убирая руку с револьвера. – За порчу городского имущества.
– Я явлюсь к Пипе сегодня, – кивнул я. – В течение получаса. Как только доем этот замечательный омлет и поцелую жён. А сейчас вы все можете быть свободны, Каспиэл. Дверь там же, где и была.
Он сверлил меня взглядом ещё несколько секунд, пытаясь испепелить силой мысли. Не вышло. Я лишь вопросительно приподнял одну бровь. Акилла резко развернулся, взметнув фалдами камзола, и вылетел из комнаты, как пробка из бутылки перебродившего вина.
Когда за ним захлопнулась дверь, я спокойно вернулся к завтраку. Война войной, а режим питания никак нарушать нельзя, если к этому располагают обстоятельства.
Как только я допил эфоко и промокнул губы салфеткой, ко мне подошла Дана. Она двигалась бесшумно, как призрак, просторные ниспадающие одежды из тончайшего шёлка скрывали идеальную фигуру, но не могли скрыть того напряжения, что исходило от неё волнами.
– Господин, – её голос был тихим, похожим на шелест листвы. – Мне нужно поговорить с тобой.
– Для тебя у меня всегда есть время. – Я откинулся на спинку стула. – Говори…
– Это деликатное дело… Я бы хотела сказать вам об этом наедине, господин.
Я обвёл взглядом комнату.
– Мы теперь одна семья, Дана. Секретов быть не должно.
– Прошу вас, господин, – она настойчиво сжала мою руку.
Её пальцы были холодными.
– Идём.
В её взгляде читалась такая мольба, смешанная с какой-то странной решимостью, что я не стал спорить. Встал и позволил ей увести себя.
Мы поднялись на третий этаж, в небольшую, залитую золотистым светом комнатку, которую я раньше осмотреть не успел. Мягкие ковры и запах молока.
Посреди комнаты стояла резная деревянная колыбель.
Дана подвела меня к ней и откинула лёгкий полог.
– Это твой сын, господин.
Я замер. Внутри колыбели, на горе подушек, лежал младенец. Он спал, раскинув ручки, сжатые в кулачки. Я вгляделся в его лицо.
Сомнений не возникло. Никаких тестов ДНК не требовалось. Это был я, только в миниатюре. Тот же разрез глаз, та же форма подбородка, нос, высокий лоб, даже складка между бровей – моя.
Ребёнок открыл глаза. Они были ясными, осознанными, даже слишком осознанными для младенца. Он посмотрел на меня и улыбнулся. И в этот момент по моей спине пробежал холодок.
В десне, там, где должен был прорезаться первый молочный зуб, белечнуло что-то странное. Я пригляделся. Зуб был тёмным. Цвета чернёного серебра или, может быть, застывшей вулканической лавы.
Наследие. Чёрная Кость. Мои навыки. Что ещё он унаследовал от меня, кроме внешности и этой жутковатой метки? Иммунитет к ядам? Или что-то ещё?
Я ждал прилива чувств. Ждал, что сердце дрогнет, наполнится теплом, отцовской гордостью, чем угодно.
И… Ничего.
Внутри была гулкая пустота. Я смотрел на свою плоть и кровь как на интересный биологический образец, как на результат удачного эксперимента. Я не чувствовал ничего, кроме холодного любопытства и лёгкой тревоги. Неужели я настолько очерствел? Неужели Звёздная Кровь выжгла во мне всё человеческое?
Дана заметила моё замешательство. Её лицо исказилось страхом.
– Он от вас, господин! Клянусь всеми Едиными! Я ни с кем… У меня не было мужчин кроме вас, господин!
– Тише-тише… – я прервал её поток оправданий единственным доступным способом.
Притянул к себе и поцеловал. Крепко, властно. Она обмякла в моих руках, всхлипнув.
– Это замечательно, Дана, – солгал я, глядя ей в глаза, даже не моргнув.
Или не солгал? Сын – это продолжение рода. Это ресурс. Это будущее.
– Ты молодец. Я горжусь тобой и сыном. Но сейчас мне нужно лететь в Речные Башни. Пора покончить с болтовнёй и заняться делом, чтобы выиграть войну. Ради него и тебя… Ради всех нас.
Я кивнул на колыбель и быстро вышел, пока маска счастливого отца не сползла с моего лица.
433.
Аспект нёс меня над городом, разрезая холодный плотный воздух. Ветер, злой и безжалостный, бил в лицо, не столько выдувая лишние мысли, сколько вбивая в голову одну, простую и ясную истину – там внизу копошится жизнь, полная интриг, предательств и мелкой суеты, и я лечу прямо в её сосредоточие. Внизу, под стальными крыльями, проплывали кварталы Манаана, похожие на игрушечный макет.
Речные Башни, эта цитадель и резиденция Дома ван дер Джарн, вырастали прямо из воды, словно исполинские клыки какого-то доисторического чудовища. Белоснежная громада, влажного камня, увенчанная острыми, как иглы, шпилями, беззастенчиво царапающими низкое небо. Я не стал запрашивать посадку. Ко всем чертям протоколы, ритуалы и вежливые реверансы. Сегодня, господа аристократы, у нас день открытых дверей.
Я направил Аспект к одной из верхних, самых ветреных площадок, смутно припоминая, что рабочий кабинет баронессы, находился где-то на верхних ярусах, поближе к небу и подальше от простых смертных.
Стальной гиппоптер, повинуясь моей воле, мягко, почти неслышно коснулся щербатых каменных плит. Я спрыгнул, и Аспект тут же, без звука и вспышки, растворился в воздухе, вернувшись потоком тёплой, живой Звёздной Крови в мой внутренний резерв.
Едва подошвы моих сапог коснулись камня, как на площадку высыпали гвардейцы. Два десятка рослых бойцов в начищенных до зеркального блеска кирасах, с карабинами и тяжёлыми мечами наперевес. Они окружили меня, лязгая металлом и сопя от усердия, с профессиональной быстротой беря в плотное кольцо.
– Стоять! – рявкнул офицер, немолодой мужчина с лицом, изрезанным шрамами, выхватывая из ножен меч. – Именем…
– Заткнись, – спокойно, почти лениво прервал я его, демонстративно отряхивая несуществующую дорожную пыль с рукава камзола. – Сообщи Матриарху, что явился Кир из Небесных Людей. Командир Красной Роты. Я пришёл объяснить вчерашний инцидент. И советую поторопиться, пока я не начал объяснять его вам.
Ветер на открытой террасе Речных Башен гулял по-хозяйски, с наглым посвистом, словно норовя сбросить вниз в мутные воды канала пару зазевавшихся гвардейцев. Они, впрочем, держались стойко, хотя и косились на меня из-под козырьков шлемов с той неприятной смесью опаски и почтительного любопытства, которую обычно приберегают для стихийных бедствий или явлений нечистой силы. Я стоял и ждал, наслаждаясь моментом и ледяным ветром, пока меня соблаговолят принять. Внизу, в мутной маслянистой воде, отражались серые, плачущие стены цитадели. Спустя несколько мучительно долгих