— Идите в спальню, — говорю я, стараясь держать голос. — И не выходите, пока я не попрошу. Закройтесь.
— У нас нет замков здесь… — бабушка смотрит на меня, вздыхая. Но взгляд у неё такой будто она уже прощается.
— Чёрт. Тогда просто… Просто сидите там. Тихо. Я его уведу. Я что-то придумаю. Главное — не выходите. Пожалуйста. Просто будьте в безопасности.
Она не отвечает. Только смотрит. Долго. Испуганно. Как будто в последний раз.
Мне от этого взгляда хочется свернуться на полу и выть.
Бабушка уходит. Медленно. В дальнюю комнату. Прикрывает дверь.
Я остаюсь одна. Задерживаю дыхание, пока в лёгких не начинает жечь.
И тогда я делаю шаг. Открываю дверь.
Мансур
Грудь подминает ненависть. Она расползается, холодная и шершавая, по связкам, по мышцам, по кончикам пальцев.
Мне жарко. Хочется разорвать. Хочется вжать лицо в ладони, почувствовать треск её стыда.
Мне зудит всё. Кожа под воротником. Шевеление мышц рук. Глотка. Меня разламывает, херачит внутри.
Кровь бурлит, расплёскивая кислоту по внутренностям. Всё натягивается в ожидании мести.
Я заношу руку для нового удара. И в этот момент дверь распахивается.
На пороге — Тамила. Дрожит. Глаза — огромные, губы сжаты. Пытается укутаться в безразмерную толстовку.
Моё раздражение вспыхивает как бензин. Какого хуя она сбежала, чтобы потом стоять и дрожать?
Я приближаюсь. Я вижу, как она вздрагивает, как взгляд бегает, как губы открываются в мимолётной, невнятной мольбе.
— Я выхожу, — хрипит она. — Всё, возвращаюсь с тобой…
— Хер там.
Я рявкаю, как зверь, наваливаюсь на неё всем телом. Не дам. Не позволю. Не поверю ни на слово.
Мои пальцы — как стальные клещи — вжимаются в её плечи. Я силой разворачиваю её и вталкиваю обратно в квартиру.
В этот захудалый коридор с облупленными стенами и сраной тряпкой у порога.
Она вваливается внутрь, теряя равновесие, а я захожу следом, шаг тяжёлый, глухой, как выстрел.
— Что ты делаешь?! — она охает, пячась. — Я же сказала, я не буду убегать. Ухожу и…
— Хочу посмотреть, какого хуя ты сюда сбежала, — рычу я.
— Нет! Погоди!
О, а вот и оно. Паника в глазах. Настоящая. Сырая. Болотная. И главное — не за себя. Она боится за что-то здесь.
Ярость распирает грудь. Рвёт сухожилия. Плечи горят. Хочется ломать. Топтать. Заставить признаться — не словами, телом.
Сердце херачит, как мотор под нитро. Челюсть сведена, язык прижат к нёбу. Я будто из стали, но внутри — яд. Плавящий.
Я наступаю. Она отступает, пятится назад, натыкаясь на стену, руки прижимает к груди.
— Отойди! — она в панике, почти плачет. — Прошу…
Хватаю её за локоть. Тяну за собой. Она пытается сопротивляться, но слабенько, без силы.
Я заталкиваю её на кухню. Оглядываюсь. Всё выискиваю. Я сканирую. Всё.
Зачем ты сюда сбежала, сука? Зачем всё бросила? Почему выбрала этот адрес?
Как же я её ненавижу. Как же она, блядь, достала.
Стоит тут, трясётся, глаза бегают, слова лепит — а у меня внутри всё гремит.
Вены гудят, будто в них не кровь, а кипящий свинец. Пальцы сжаты до хруста. Зубы — тоже.
Какая же ты, сука.
Я же, блядь, старался. Вытаскивал её на ебучую прогулку. Сдерживался, хотя каждая клетка внутри хотела прижать её к стене и сломать.
Готов был, мать его, весь магазин подарить — вон, бери, только будь рядом. Только не предавай.
А она?
Очередной нож. Ещё один, точно между рёбер. Сучка, как по учебнику. Мягко, нежно — и вот уже кровь.
— Кто ещё есть в квартире? — цежу.
— Никого! — всхлипывает она, срывается. — Давай уйдём. Ты… Ты сделаешь, что хочешь. Накажешь меня, и…
— Пиздеть ты так и не научилась.
И это, блядь, злит ещё сильнее. Не её страх. А вот это — манипуляция. Всё в ней бесит. Всё.
Этот дрожащий голос. Эти слёзы на краю ресниц. Эта покорность, блядь, наигранная. Эта попытка перекрыть разум еблём.
Ненависть бурлит. Её не унять. Она гремит в рёбрах, в горле, в груди. От неё болит кожа, ломит челюсть.
— Проверю сам, — бросаю.
— Нет! Стой!
Она выскакивает прямо передо мной, захлопывая дверь. Закрывает собой проход, вжимаясь в дерево.
Её лицо — плен эмоций. Глаза огромные, залитые страхом и слезой, брови сведены, как у животного, пойманного в капкан.
Губы — бледные, прикушены так, что на них видно белую полоску зубов. Плечи вздрагивают в рваных толчках.
Она смотрит прямо на меня — и в этом взгляде столько мольбы, что мне хочется одним жестом раздавить её упорство.
Ярость бьёт по лицу, проходит до кончиков пальцев и делает каждую клетку готовой к разрыву.
Меня тошнит от того, что она так легко вывернула ситуацию наизнанку: сначала дерзость побега, потом — слёзы у порога.
— Я тебя нахуй снесу с дороги, — рычу, нависая.
— Я виновата, — шепчет она. — Делай что хочешь. Наказывай. Я согласна. Но… Я соврала. Здесь моя семья. Не трогай их, пожалуйста. Давай просто уйдём. Как хочешь — заставь заплатить, но не нужно их трогать…
Её слова — как нож. Она сама подставляет меня под ответку: заставь заплатить.
Тамила всхлипывает. Губы дрожат, грудь ходуном. Руки тянутся к лицу, вытирают слёзы беспомощно.
Я стою над ней и ощущаю, как во мне возгорается новая, ещё более грязная ярость. Сука. Сама натворила, а теперь рыдает.
Что за шаблон у этих тварей? Сначала нож в спину, потом клятва покорности и слёзы как спасательный круг.
Это бесит.
Особенно то, что внутри что-то другое отзывается на её плач.
Где-то во мне, там, где обычно сидит железо моей жестокости, вдруг дёргается мускул, который помнит прикосновение старых, неразрешённых жалостей.
Это мерзко. Я подавляю это. Жёстко. Безжалостно. Жалость — это предатель: она размывает цель.
— Сопли утри, — рявкаю, голос срывается на металл. — Нехуй сырость разводить, если сама виновата.
— Виновата, — выдыхает она глухо. — Правда. Я… Что хочешь…
— Что хочу? — я усмехаюсь.
Звук получается хриплый, с надломом. Сдерживаюсь из последних сил.
Хватаю её за подбородок. Сильно. Пальцы впиваются в кожу, костяшки белеют, подушечки скользят по дрожащей челюсти.
Она замирает. Не дышит. Только смотрит. А у меня внутри будто две силы сталкиваются.
Первая — та, что жаждет разрушить. Вторая — холодная, рациональная, говорит «остановись».
— Что хочу? — повторяю зло, прищурившись.
Другой ладонью сжимаю её бедро, тяну на себя. Девчонка дрожит, но не сопротивляется. Прижимается к моему телу.
И это выбешивает всё сильнее. Пиздец как хочется что-то сломать. Херачит внутри,