— Ты… Ты подшучиваешь надо мной?
Её глаза распахиваются. Губы приоткрыты. Даже ресницы дрожат. Она стоит, будто её ударили лёгким током.
Растерянная. Наигранно обиженная. Но до смешного красивая.
Любуюсь.
Охуенная. Пиздец какая охуенная. Как даже в объёмном домашнем костюме выглядит так, что хочется прижать и трахать.
Ебучая вечная ломка по ней.
— Немного, — киваю, не отрывая взгляда от её лица. — Я заказал самое необходимое для Демида. Если чего-то не хватает, то…
— Мансур! — восклицает, обходят стол. — Там всего слишком хватает. Ты половину детского магазина купил?!
— Хер его знает. Взял то, что предлагали.
— Ты… Боже…
Она выдыхает, словно не знает, смеяться или зарыдать. Она разрывается. Между «зачем ты это сделал» и «спасибо, что сделал».
Я решаю за неё. Тянусь. Обхватываю её запястье — тонкое, как у птицы. Сжимаю, но мягко. Тяну на себя.
Она чуть охает, но поддаётся и падает на мои колени. Я прижимаю её к себе.
Её тело ложится в моё, как часть, которую всё это время вырезали.
— Всегда пожалуйста, — говорю спокойно. — Малой где?
— В одном из четырёх манежей, что ты купил, — пыхтит она, уткнувшись мне в шею. — Четырёх, Мансур!
— Отлично. В разных комнатах расставишь, не будет нужды таскать.
— Но это много…
— Свой подарок не нашла?
Я прищуриваюсь. Тамила замирает. Пауза натягивается, как струна.
Я чувствую, как напрягается её спина. Как будто мозг лихорадочно прокручивает воспоминания.
Она хлопает ресницами, как будто пытается разогнать туман из мыслей. Зрачки широкие, губы приоткрыты. Вдох рваный, поверхностный.
Внутри всё гудит. Прям током.
Накрывает с головой. Возбуждение волной. Каждая её мелочь — это триггер.
Шевельнулась — вспышка. Посмотрела — рвёт крышу. Поджала губу — всё, привет, мозгам пизда.
Каждой жилой чувствую, что она моя. Хочу её. Сейчас. Здесь. Мягко, жёстко — как угодно.
— Значит, не нашла, — киваю. — Там ещё твой пакет с магаза. Что-то не слышал бухтения, что тебе десять кистей не нужно.
— Но это… Погоди, — ёрзает на мне. — Ты купил то, что я вчера выбирала? Но как они запомнили…
— Вчера и купил.
— После побега? Мансур…
Голос её срывается. Она хлопает ресницами снова, как будто не верит, не стыкует. Глотает — шумно. Шея подрагивает.
Видно, как пережёвывает эмоции, как подбирает слова, но не может. И это лучше любых благодарностей.
Потому что в следующую секунду она прижимается. Плотно. Обхватывает за шею. Зарывается носом в кожу.
Гладит пальцами по затылку, нежно. Медленно. Будто боится спугнуть, а на самом деле — успокаивает себя.
И у меня, сука, дыхание срывается. От такого прикосновения внутри рвёт.
— Если бы я знал, что тебя так легко подкупить канцтоварами… — усмехаюсь, глядя в её лицо.
— Это не канцтовары! — фыркает, качая головой. — Ты не понимаешь… Я сбежала. Ты ненавидел меня. Хотел уничтожить. И при этом всё равно купил то, что я выбрала…
Смотрю на неё. Такая разгорячённая, на взводе, глаза блестят, будто слёзы в уголках.
— Хотел, — говорю спокойно. — Но мы оба знаем, что я бы этого не сделал. Ни разу, сука, не получилось. Как бы ни хотел.
— Почему ты говоришь это? — она кусает губу. — А где запугивания?
— Тамила, у тебя есть ребёнок. Запугивания и всплески ненависти закончились бы уже на этой новости. Другой формат.
— Иногда мне кажется, что я тебя поняла. Что ты понятный, проанализированный, разложенный по полочкам. А потом ты снова мужчина, которого я не знаю. Открываешь новые грани.
Я усмехаюсь. Прижимаю её ближе. Плотно, чтобы не вырвалась, чтобы не думала, что уйти — вариант.
Нехуй во мне разбираться. Это сложный механизм. И на его изучение понадобится дохера времени.
И Тамиле придётся быть рядом, чтобы раскусить. Вечность.
Глава 28
Я не дышу. Кажется, с каждой минутой в груди скапливается что-то щемящее, дрожащее, невыносимо трогательное.
То, к чему я не была готова. Не могла быть готова.
Но вот он — Мансур. Сидит прямо на полу в этом своём безупречном костюме, который, кажется, стоил больше, чем моя жизнь в прошлом.
А Демид тем временем устраивает на его груди художественную галерею из розового и голубого фломастера. Творит, как умеет.
Сын размахивает руками, хихикает, снова ползёт за кубиками. И обратно. И снова поверх Мансура, как по батуту.
Мансур даже не шелохнётся. Только чуть наклоняет голову, чтобы не смазать очередной каракуль на подбородке.
Я застываю у стены. Прикусываю губу, едва не до крови. Потому что то, что я вижу — не укладывается в голове.
Мансур, оказывается, умеет быть прекрасным отцом. Всё объясняет, терпеливо помогает.
Мужчина даёт сыну рулить игрушкой по своей ноге — и не дёргается, когда колёсики оставляют след
Я не знала, что так бывает. Что этот мужчина, этот зверь в костюме с оружием под пиджаком, может держать на руках ребёнка с такой нежностью?
Что он не только умеет не причинить вреда — но и быть опорой? Быть тем, кто смотрит с вниманием, с фокусом, с настоящим интересом.
Я не знала, что у моего сына может быть такой отец.
Грудь сдавливает, будто лента затягивается вокруг рёбер. И вместе с этим — как будто тает лёд внутри. По капле. По миллиметру.
— Мама! — взвизгивает Демид, и сердце у меня делает сальто.
Я даже не замечаю, как улыбаюсь, как тепло вспыхивает по щекам, как всё внутри становится жидким, тёплым, липким от любви.
Сын бежит ко мне — топочет своими маленькими ножками, чуть перекачиваясь с боку на бок, будто пингвинчик.
Я опускаюсь на корточки, раскидываю руки — и через секунду он в них. Обнимает, прижимается, хихикает, а я сжимаю его крепко-крепко.
Я зарываюсь лицом в его волосы, утыкаюсь носом в щёку, целую-целую-целую. Не могу насытиться.
Как будто всё это время жила без кислорода, а сейчас — наконец могу дышать.
Я не была рядом всегда. Я знаю. Я спасала, прятала, бежала. И каждый шаг от него — был шагом ради него. Но всё равно…
Всё равно он иногда рос без меня. Без маминых сказок каждую ночь.
Но теперь у меня есть время всё исправить. Мне больше не нужно бежать.
Я поднимаю Демида на руки, он визжит, закидывает голову назад, хлопает ладошками по моим плечам.
— Пошли к папе, — говорю ему тихо.
— Дя! — радостно пищит он.
— Не таскай, — цедит Мансур, глядя, как я усаживаюсь рядом, не выпуская сына из