Они были вырыты в берег маленькой речки, проходившей между двумя холмами. Это было недалеко от моего дома. Из окопов под различным предлогом мы отлучались. Мы осмелели. Нам было приятно комментировать разрывы снарядов. Кто-то из старших ребят научил отличать выстрелы из орудий от выстрелов из минометов. У нас была возможность заниматься этим. Бой шел, хотя и недалеко от нас, но он развивался несколько впереди и никак не затрагивал нас. Так что мы могли хладнокровно судить обо всем. К обеду снаряды стали рваться вдоль большака, идущего на восток. Вскоре мы увидели, как по дороге, ведущей из деревни Погары к лесу, на лошадях потянули пушки. Но вокруг них снаряды не рвались. Теперь уже без помощи взрослых мы поняли, что наша защита отступает. Мы побежали к своим семьям в окопы, чтобы прокомментировать это событие. Там уже волновались за нас. Меня мать заставила забраться в дальний угол окопа. Надо сказать, что сидеть в окопе было невыносимо скучно. А сидеть пришлось долго и я не мог знать, почему это ожидание затягивается. А главное то, что мы не знаем, что мы ждем. Приход врагов? Мы еще не знаем, что произойдет с нами. Теперь вместо разрывов снарядов послышалась стрельба пулеметов и автоматов. Вскоре через наши окопы побежали люди — это бежали красноармейцы. Потом наступило небольшое затишье. Женщины, сидящие у выхода окопа увидели раненого, тяжело двигавшегося, недалеко от нашего убежища. Она вышла и спросила: может быть, нужна какая-нибудь помощь. Раненый боец попросил воды. Женщина дала ему напиться молока и спросила: а далеко ли немцы? Тот повернулся на запад и показал рукой на холм. Боец сказал — вот, за этим холмом. За мной они движутся. Она выразила сомнение в том, что бойцу трудно уйти от немцев. Но тот заверил, что успеет уйти. После возвращения женщины к нам в окоп и ее рассказе о разговоре с раненым, наступили жуткие минуты. Трудно сказать, какие они были. Пожалуй, можно их назвать зловещими. Прошло, может быть, минут пять. И все стихло. Вдруг я заметил, как ствол чьей-то винтовки отодвинул одеяло, которым был завешен вход в окоп. К этому стволу присоединился другой. Голоса на непонятном языке загорланили у нашего окопа. Нас обнаружили. Я не могу описать чувство, которое я испытывал в этот миг. Помню, что следил за стоящими людьми, которые находились в окопе. Сам я не знал, что делать. Вскоре люди, сидящие у входа окопа, стали выбираться из укрытия. До меня очередь для выхода из окопа пришла не скоро. Когда я выбрался наружу, увидел, что все обитатели убежища стояли перед немцами. Видимо, перед какими-то начальниками. Все жители моей деревни стояли с поднятыми руками. Вспоминая тот случай, не могу без улыбки проигрывать в памяти те кадры. Стояли перед немцами, вооруженными до зубов, малолетние дети, дряхлые старики, женщины. А здоровые верзилы получали наслаждение от этого зрелища. По сигналу руководителя представления, нас повели вдоль окопов, к дороге. Потом направили на возвышенность, где стоял дом моего дедушки и остановились возле более старшего начальства. Мы же оставались в неведении. Когда нас привели к деревенской дороге, наше движение немного замедлили. Здесь состоялся следующий акт пьесы. На высоком противоположном берегу реки, стояла группа немцев. Один из них держал на плече станковый пулемет. С какими-то выкриками, он скинул с плеча в канаву неизвестный для нас пулемет. Другие солдаты бросили туда два ящика патронов, какие-то мелкие предметы. Мы двигались дальше в направлении взгорка, где собралось начальство. Подойдя к ним, нас остановили. Тут нам приказали опустить руки. Толстый немец, перед которым нас остановили, имел на ремне две кобуры. Он стал медленно расстегивать одну из них. Меня охватил ужас. Что он будет делать дальше? Помню свои мысли: — «Теперь он будет стрелять в нас, — подумал я. Но он поднял пистолет стволом вверх и выстрелил. Этого маневра я не ожидал и поэтому не сразу заметил взвившуюся в небо ракету. Вначале я заметил, что все взоры жителей обращены вверх. Потом мы сообразили, что он дал сигнал о взятии населенного пункта Байкино. Тут же установился полевой телефон. Вскоре начался разговор. Видимо, подразделение получало новый приказ.
Я обратил внимание на то, как вдали от деревни, на опушке леса, на взгорке, словно на учении шли немецкие солдаты. Вот они залегли все разом и, надо сказать, это было красивое зрелище. Тут же поднялись и побежали. Пробежав метров тридцать, вновь залегли, никакого сопротивления со стороны наших войск не было. Да их и не было в этом месте. Немецкий начальник, который запускал сигнальную ракету, любовался зрелищем. Видимо, командир подразделения, которое находилось у опушки леса, знал, что за ним наблюдают. Отдохнув немного, немцы продолжали свой путь на восток. Итак, мы теперь в оккупации. Фронт прошел. Странно он прошел. Очень уж просто. К счастью, наша деревня не пострадала от этого. Не было жертв среди местных жителей. Не было в деревне и убитых красноармейцев. Все постройки целы. Словом, не произошло ничего, о чем можно было говорить. На территории нашей деревни, ее окрестностях не было больших уничтожений урожая в результате взрывов снарядов. Единственное, что осталось — это следы немецких солдатских сапог. Они наступали цепью, по 10–15 человек. Солдаты шли, видимо, отделениями. Но эту беду можно было перенести. Надо сказать, впечатление в нашей деревне немцы оставили благоприятное. Культурное обращение с местными жителями, все солдаты выглядели здоровыми, убранными. Нас удивило то, что все они недавно подстрижены «под бокс», выбриты. Выглядели празднично. Следующий день ничем не напомнил нам об изменении во власти. Короче говоря, не было никакой власти. Стали возвращаться домой призванные военнообязанные. Так, возвратился Ляхнов Макар Иосифович. Последние годы он работал страховым агентом участка и жил с семьей в деревне Могильно. Эта деревня находилась возле станции Нащекино. Теперь он вернулся в родную деревню Байкино. Короче говоря, вернулись, не успев попасть в райвоенкомат, все, кроме трех человек с нашей деревни. Среди невозвратившихся был мой отец.
Вскоре Ляхнов Макар Иосифович посетил оккупационные власти в Идрице. Через день он уже показывал знакомым удостоверение личности, из которого было написано на русском и немецком языке, что Ляхнов Макар Иосифович является бургомистром Лопатовской волости. Таким образом, он являлся самым главным начальником на территории бывшего Пролетарского сельсовета, в центре деревни Лопатово. Вскоре стало известно, что начальником полиции Лопатовской волости стал Яночкин Александр Антонович, писарем волости стал Никанор Сидорович Гультяев — сын раскулаченного в тридцатых годах Гультяева Сидора.
