Когда у него нашлось время оглянуться, смотреть было не на что — только поля: ни дыма, ни обломков, ни шрамов на земле. Три человека были мертвы, а он чувствовал лишь странное изумление от внезапности произошедшего.
Руки в перчатках промокли насквозь, а сердце колотилось так, будто он только что вбежал на гору и забыл там дыхание. Что-то загрохотало и застучало, словно мотор сорвался с креплений, и тут же над головой прошли потоки пуль, мелькнув у самого диска винта. Спизж***ая бронеспинка содрогнулась от нескольких ударов, больно передав инерцию сидящему перед ней пилоту. Лёха инстинктивно втянул голову в плечи и протащил «Кертис» через такой набор виражей, что, казалось, заклёпки сейчас повылетают и попросят пощады. Он крутил шеей, как заправский йог, а глаза до рези пытались понять, что там творится сзади.
В какой-то момент он вывалился в горизонт и вдруг увидел впереди «Девуатин» Пук-Пука.
И тут над Пук-Пуком резко появились два «сто девятых». На секунду они зависли, как воздушные гимнасты в верхней точке качелей. А потом рухнули вниз, стреляя перед собой и он полез прямо под их огонь. Снаряды пробили топливный бак, и топливо хлынуло в кабину, заливая всё вокруг. Пук-Пук этого уже не увидел, он даже не услышал тяжёлого удара. Прежде чем запах бензина успел достичь его ноздрей, очередная пуля врезалась в кислородный баллон позади кресла лётчика. И тот взорвался.
«Девуатин» рванул, как бомба. Чистый кислород, смешавшись с высокооктановым топливом, мгновенно дал жар мартеновской печи, который в одно мгновение испепелил командира первого звена. Его одежда обратилась в пепел за секунду, тело вскипело в собственных жидкостях. Кабина расплавилась вокруг него. Истребитель растворился на сотню кусков, которые разлетелись, как пригоршня пыли.
Лёха, взглянув вниз, увидел лишь ослепительно-белую вспышку, резкую, как молния.
И — в небе не осталось ничего.
— С-суки поганые… — зло проскрипел зубами наш герой, буквально ломая свой самолёт, пытаясь поймать в прицел «Мессершмитт».
Лёха вцепился в ручку, стараясь удержать в прицеле «мессер», который вертелся перед носом, как приклеенный, всё время чуть-чуть ускользая. Тот шёл в вираж плотно и зло, не давая Лёхе выгадать ни секунды упреждения. Серый самолёт в прицеле всё время уходил, крестик скользил там, где он только что был, снова не дотягиваясь, снова мимо.
И тут каким-то пятым, совершенно нелётным чувством Лёха осознал, что его хвост внезапно стал предметом пристального и крайне недоброжелательного интереса. Он именно почувствовал это — так чувствуют взгляд в спину или свою руку в чужом кармане.
Просто мимо кабины весело и убедительно засверкали огненные трассы — яркие и радостные, как новогодний фейерверк.
— Тут бы и тупой австралиец догадался, — проскрипел зубами Лёха, мгновенно осознав, что беседа с первым «мессером» привлекла лишних слушателей.
Рефлексы, воспитанные сомнительной жизнью и плохими привычками, сработали без всякого участия разума. Лёха переложил свой «Кертис» и резко ушёл в вираж в другую сторону. Перегрузка навалилась на плечи, «Кертис» заскрипел, возмутился, но послушно рванул исполнять волю дурацкого пилота.
Первый «мессер» немедленно выскочил из прицела. Второй мелькнул где-то сбоку, и снова вокруг засверкали вспышки, выстрелы — будто кто-то швырял в воздух горящие шарики.
Лёха переложил машину ещё раз, резко, почти на пределе. Немцы не полезли за ним. Оба «мессера» парой синхронно вышли из виража и начали уходить вверх, спокойно, без суеты.
Лёха машинально потянулся за ними, добавил газ, пытаясь поймать в прицел, но почти сразу «Кертис» стал задыхаться, скорость таяла, нос становился тяжёлым. Немцы уходили, быстро уменьшаясь в размерах, уже недосягаемые.
Он отпустил ручку, дал машине выровняться и коротко и смачно выругался. И ещё раз. А потом ещё раз повторил свою первую фразу. В этот раз — небо было не его.
Лёха выровнялся самолёт и огляделся. Своих нигде не было видно, что в данной ситуации можно было считать нормой. Вдалеке какие то машины кувыркались, падая вниз, словно спорили между собой, кто из них сделает это быстрее.
Лёха кивнул сам себе. День, в целом, складывался неплохо.
14 мая 1940 года. Небо над Седаном, регион Арденны, Франция.
— Противник сзади, противник сзади! — в наушниках рванул чей-то сорвавшийся на визг крик, мгновенно съехавший во французские ругательства, такие, что даже помехи смутились и стали тише.
Лёха бешено завертел головой, пытаясь понять, кто именно орёт и, главное, откуда. Небо было переполнено движением и при этом пусто, как бывает только в бою. Далеко впереди, в нескольких километрах, мелькнула зелёная раскраска англичан, и туда же почти одновременно опрокинулись в пикирование «сто девятые». Всё произошло слишком правильно и слишком быстро.
Он смотрел на них, пожалуй, секунды две. Когда перевёл взгляд вниз, «Харрикейны» исчезли, будто их просто вычеркнули. Лёха нащупал тангенту, мельком подумав, что Полю стоит знать о тех «сто девятых», но куда делся Поль после атаки «Юнкерсов» и где он сейчас, Лёха сказать не мог. На это ушло три секунды. Тангенту он всё ещё держал, когда далеко впереди замелькали огненные трассы.
Лёха моргнул — и ему показалось, что он слышит, как рвётся металл, хотя звук дойти не мог. Если бы он мог заглянуть дальше вперёд, он бы увидел, как снаряды разнесли хвостовое оперение англичанина, прошли вдоль фюзеляжа, пробили с десяток дыр в спинке сиденья и разметали тело пилота по всей приборной доске.
Снаряды «мессеров» всё ещё имели достаточно энергии, чтобы прошить запасной бензобак сразу за приборной панелью и разорвать расширительный бачок с гликолем перед ним. Некоторые ушли дальше и вколотились в двигатель. Топливо хлынуло назад и вспыхнуло. В воздухе вытянулся длинный, ослепительно яркий шлейф — тонкий и светящийся, как комета. Потом оторвалось одно крыло, и «Харрикейн» превратился просто в сверкающий и падающий кусок хлама.
— Суки европейские, — выругался Лёха.
С юга появились и начали быстро приближаться новые точки бомбардировщиков, а выше, чуть в стороне, спокойно держались самолёты четвёртой эскадрильи, продолжая патруль, словно ещё не поняли, что небо уже успело поменяться.
— Выровнять строй! — рация вдруг резко зашипела, хрюкнула и вдруг разразилась голосом капитана Монрёса, словно внутри кто-то пнул разъярённого кабана. — Что за ёб***ый бардак. Что вы там творили? Я сказал атаковать пикировщиков и перестраиваться. Вы