Лакей вел меня сквозь бесконечную анфиладу. Интерьеры меркли перед содержимым рам.
Стены были плотно зашиты шедеврами: Рембрандт, Рубенс, Тьеполо. Полотна, ради которых директора музеев будущего готовы были бы продать душу, здесь висели с небрежностью семейных фотокарточек. Проходя мимо, скользя взглядом по темным фонам и сияющим ликам, я физически ощущал плотность капитала, конвертированного в искусство. Юсуповы жили внутри музея, чувствуя себя в нем как рыбы в воде.
Наконец, процессия остановилась перед высокими белыми дверями с золоченой резьбой. Лакей торжественно распахнул створки:
— Мастер Григорий Саламандра!
Белый колонный зал, залитый светом из огромных окон, подавлял своим объемом. Белый мрамор, белая лепнина, белая мебель — и посреди этой ледяной роскоши два ярких пятна.
Хозяева.
В глубоком кресле, обитом голубым бархатом, восседала княгиня Татьяна Васильевна. Слухи не врали, но реальность оказалась интереснее: в свои сорок она легко дала бы фору молодым фавориткам. Статная, с точеным профилем и глазами, в которых светился острый, опасный ум. Шею обвивало ожерелье из жемчуга такого калибра, что мое профессиональное сердце пропустило удар.
В соседнем кресле, небрежно закинув ногу на ногу, расположился супруг — князь Николай Борисович. Живая легенда екатерининского века, дипломат и меценат, переживший трех императоров. Старик листал книгу в кожаном переплете, облачившись в домашний шлафрок из китайского шелка, чья стоимость, вероятно, превышала годовой бюджет моей мастерской.
Изрытое морщинами лицо застыло маской вселенской скуки. Однако стоило мне войти, он поднял глаза, и я наткнулся на цепкий, оценивающий взгляд. Так старый коллекционер смотрит на любопытный экземпляр.
Поклон вышел достойным — без лакейского подобострастия, с уважением. Как мастер приветствует знатоков.
— Ваше Сиятельство, княгиня. Ваше Сиятельство, князь.
Татьяна Васильевна отложила веер, разглядывая меня с нескрываемым интересом.
— Проходите, мастер, — ее голос оказался низким, грудным. — Мы ждали вас. Ваша «Лира»… она интригует.
Кивок в сторону столика, где в солнечном луче раухтопаз казался прозрачным, а золотые ветви горели огнем.
— Рад, что она обрела достойное пристанище, — отозвался я, приближаясь. — Однако красота требует технического обслуживания.
— Приступайте, — лениво бросил князь, не отрываясь от чтения. — Продемонстрируйте вашу магию. Секретарь запишет.
Из тени материализовался неприметный человек с блокнотом — управляющий.
Начался инструктаж. Здесь я был на своей территории, поэтому говорил четко, переключаясь в режим технического эксперта в ювелирном деле.
— Правило первое: стерильность. Механизм открытого типа, пыль для него — смерть.
Из кармана появилась мягкая кисточка из беличьего меха. Я продемонстрировал технику смахивания пылинок с эмалевых крыльев.
— Касание только ворсом. Никакой ветоши, никаких пальцев. Эмаль прочна, но торсионы подвеса тоньше волоса. Одно грубое движение — и полет прервется навсегда.
Управляющий скрипел пером, княгиня следила за манипуляциями, не моргая.
— Второе: терморежим. «Лира» оживает от тепла, но перегрев фатален. Избегайте каминных полок при растопленном очаге. Палец указал на микроскопические дренажные отверстия в корпусе.
— Третье: акустика. Серебро окисляется. Чтобы голос «Лиры» не тускнел, струны требуют ухода.
На свет появился флакон с винным спиртом и лоскут замши.
— Спирт. Исключительно чистый спирт. Никаких масел — они убьют резонанс.
Смочив замшу, я едва ощутимо прошелся по металлу. Струны отозвались чистым звоном.
— Слышите? Она поет.
Завершив демонстрацию и спрятав инструменты, я выпрямился. Презентация удалась: перед ними стоял эксперт, знающий цену своей квалификации.
Тяжелый том захлопнулся. Николай Борисович отложил книгу, и теперь в его взгляде не было и следа скуки.
— Любопытно, — проскрипел он. — Весьма любопытно. Вы рассуждаете о металле как о живой материи, мастер. Будто лечите пациента.
— Механизм и есть организм, Ваше Сиятельство. Только лишенный иммунитета. Он абсолютно беззащитен перед человеческой глупостью.
Князь хмыкнул, уголки губ дрогнули в подобии улыбки.
— Умен. И дерзок. Одобряю.
Он повернулся к супруге:
— Тати, ты оказалась права. В нем есть порода.
Княгиня одарила меня благосклонным взглядом.
— Благодарю, мастер. Теперь я спокойна за коллекцию. Но скажите… — она чуть наклонила голову, меняя ракурс атаки. — Неужели вы проделали этот путь лишь ради урока по удалению пыли?
Вопрос прозвучал мягко, но подтекст был очевиден. Они ждали истинной причины.
— Не только, — признал я,. — Мне было важно увидеть, в чьи руки попало мое творение. И я вижу, что руки эти — лучшие в Империи.
Лесть. Старый князь довольно крякнул.
— Хорошо сказано. А теперь, сударь, к делу. Ходят слухи, вы способны на чудеса. «Лира» — забавная вещица, женская утеха. Но мне нужно больше.
Он подался вперед, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники. В выцветших глазах вспыхнул азарт хищника.
— Сотворите нечто для меня. Уникальное. Артефакт, которого нет ни у кого. Чтобы внуки ахнули, а враги удавились от зависти.
Ух ты! Сам начал! Наживка была проглочена целиком.
— Почту за честь, Ваше Сиятельство, — я почтительно склонил голову. — И идея, достойная вашего рода, у меня уже есть. Однако…
Пауза повисла в воздухе.
— Однако? — переспросил князь, нахмурившись. Это слово явно было редким гостем в его лексиконе.
— Однако мои руки связаны. Существуют две проблемы. И обе они, как ни парадоксально, касаются вопросов чести.
Князь и княгиня переглянулись. В этом доме слово «честь» имело реальный вес, конвертируемый в золото и кровь.
Николай Борисович откинулся на спинку кресла, сплетая унизанные перстнями пальцы в замок. Коллекционерский азарт в глазах угас. Этот человек умел слушать тишину.
— Говорите, мастер. Что может связывать руки творцу? Дефицит золота? Это поправимо.
— Не золото, Ваше Сиятельство, — я выдержал его взгляд. — Память. И старые долги.
Он приподнял бровь.
— Первая проблема — безделица, волею судеб осевшая в вашей коллекции. Старая серебряная фибула.
Княжеская бровь поползла еще выше.
— Фибула? Уж не та ли, которой пытался расплатиться Оболенский?
— Именно. Она принадлежала его дядюшке. Мне известно, что недавно вещь перешла к вам… скажем так, в счет покрытия карточного долга.
Лицо Юсупова исказила гримаса брезгливости пополам с иронией.
— Ах, этот Оболенский… Мелкий шулер с имперскими амбициями. Припоминаю. Когда векселя иссякли, он швырнул на сукно эту вещицу. Божился, что это ваша дебютная работа в столице, мастер. Уверял, будто со временем она переплюнет в цене алмазы. Я забрал ее скорее как курьез, дабы не срамить партнера публично. Валяется где-то в кабинете. Но вам-то она зачем? Создавая шедевры, выпрашивать назад пробу