Попал. Выпрямившись и расправив плечи, она кивнула.
— Вы правы, мастер. Голос зазвенел металлом. — Я не буду прятаться. Я — Романова.
Властный жест в сторону Вани:
— Повод.
Иван молча вложил кожаный ремень в ее ладонь. Короткое движение руки по морде коня — и зверь успокоился, признавая власть хозяйки.
— Войду через конюшенный двор, — решила она. — Скажу, проверяла жеребца перед отъездом. Пусть попробуют возразить.
Накинутый капюшон теперь выглядел эксцентричной прихотью всадницы. Уже занеся ногу, она обернулась.
— Вы спасли меня сегодня, Григорий. Дважды. На мосту и здесь — от собственной глупости. Я не забываю добра. Когда придет время. Полезно знать, что в этом городе у меня есть союзник, умеющий думать головой, а не только гнуть спину в поклоне.
— И молчать, — добавил я.
— Именно. И… насчет заказа. Сделайте его. Я хочу видеть эту диадему, когда буду въезжать в Тверь.
Взлетев в седло прямо с земли, без стремени — безупречная кавалерийская выучка, — она тронула поводья. Конь пошел шагом.
У ворот караульный вскинул ружье, но стоило ей откинуть капюшон и бросить короткую фразу, как солдат вытянулся, едва не выронив фузею, и распахнул створку.
Екатерина Павловна въехала во двор Зимнего дворца.
Ворота с лязгом закрылись.
Я стал хранителем тайны одной из самых опасных фигур Империи. Я видел ее в бешенстве, видел смешной, видел настоящей. Это делало меня уязвимым, но и давало протекцию.
Усмехнувшись, я махнул рукой своему телохранителю-молчуну.
— Ваня! Уходим. Представление окончено.
Растворяясь в сумерках ночного Петербурга, мы двинулись прочь от дворца. День выдался долгим и безумным.
Глава 4
Луч скупого петербургского солнца, прорвав оборону бархатных штор, рассек верстак надвое, высветив в воздухе хаотичный танец пылинок. Кабинет пропитался ароматом остывшего кофе.
Моя трость покоилась у края стола, пока я буравил взглядом девственно чистый ватман. В мозгу проворачивался один и тот же образ — диадема для Великой княжны. Будущие «Тверские регалии».
Задача со звёздочкой, как выразились бы в моем веке. Требовалось сотворить парадокс. Вещь обязана выглядеть воздушной, эфемерной, словно морская пена, готовая исчезнуть от случайного вздоха, однако обладать прочностью рыцарского шлема. Наша «железная леди» девятнадцатого столетия просила изящное украшение. При этом, ей нужен щит, искусно замаскированный под кружево.
— Прошка! — позвал я мальчишку, не оборачиваясь.
Ученик, с усердием натирающий суконкой старый циркуль в углу, вздрогнул.
— Бросай. Иди сюда. Пришло время постигать науку. Ну, или ее ювелирную версию.
Мальчишка материализовался у стола мгновенно. К своим годам этот пострел держал штихель увереннее многих сверстников.
— Чего делать будем, Григорий Пантелеич? — с надеждой в голосе спросил он, заглядывая мне в лицо.
— Сегодня у нас урок анатомии металла.
Выудив из ящика моток тонкой серебряной проволоки, будто сырую глину, я откусил кусачками фрагмент длиной с ладонь и протянул Прошке.
— Согни.
Он ухватил проволоку и небрежно, двумя пальцами, скрутил ее. Металл сдался без боя.
— Слабая, — вынес вердикт ученик, возвращая мне искореженное серебро. — Как травинка. Ничего не удержит.
— Справедливо. А теперь наблюдай за магией ювелирной мысли.
Фитиль спиртовки, чиркнув, занялся бледным пламенем. Вооружившись пинцетом, я превратил длинную проволочную змею в горстку равных отрезков.
— Включай воображение, Прохор. Нам нужен мост через бурную реку. Бревен нет, чугуна не завезли, в арсенале только эти серебряные соломинки. Что делать?
Мальчишка, наморщив лоб так, что брови сошлись на переносице, неуверенно пожал плечами:
— Скрутить их разом?
— Наподобие жгута, неплохо. Но он будет эластичен, он предаст тебя при первой же нагрузке. Мы пойдем иным путем: заставим геометрию работать на нас.
Припой плавился, серебро схватывалось. Отрезок к отрезку, под строгим углом. Сначала треугольник. К нему еще один, выводя плоскость в объем. И еще. На столе, вырастая из пустоты и тонких линий, поднималась странная ажурная конструкция — тетраэдр. Самая жесткая и бескомпромиссная фигура во Вселенной.
Прошка следил за манипуляциями, высунув кончик языка от напряжения. Я строил пространственную ферму — скелет, который через восемьдесят лет прославит Гюстава Эйфеля в Париже. Применять принципы будущего для решения задач прошлого — в этом есть особая, извращенная прелесть.
Когда конструкция — ажурная «балка» длиной в ладонь — остыла, я водрузил ее на две деревянные чурки, импровизируя мост. Выглядело сооружение хрупким, почти невесомым, готовым рассыпаться от чиха.
— Твой выход, ученик. Ломай.
Прошка недоверчиво покосился на серебряное кружево.
— Григорий Пантелеич, так я ж ее мизинцем раздавлю. Жалко трудов-то.
— Дави. Жалость оставь для барышень. Это эксперимент.
Он осторожно ткнул пальцем в середину «моста». Серебро даже не дрогнуло. Нажим усилился — конструкция стояла насмерть, игнорируя давление.
— Дави всей ладонью! Навались, не жалей! — подначил я, наблюдая за его растерянностью.
Мальчишка, засопев, навалился на хрупкую с виду вещь всем весом своего тщедушного тела. Лицо пошло красными пятнами, костяшки побелели от натуги. Тем не менее ажурная ферма выдержала. Она распределяла нагрузку по невидимым силовым линиям, передавая давление от ребра к ребру, и оставалась непоколебимой, как скала.
— Не гнется! — выдохнул он, отступая и тряся ушибленной ладонью. — Как так-то? Это ж та самая проволока, мягкая!
— Это геометрия. Форма побеждает материю. Одна соломинка ломается, сотня соломинок, сложенных в правильный узор, держат крышу собора.
Взяв конструкцию, я повертел ее на свету. Она была прекрасна в своей лаконичной наготе.
— Такой станет диадема для Ее Высочества, — задумчиво произнес я, обращаясь скорее к саламандре на трости, чем к мальчику. — С виду — пена морская, хаос, случайные брызги. А внутри — вот такой жесткий каркас. «Стальной» хребет, скрытый от глаз.
Прошка потрогал серебряную ферму еще раз, теперь уже с уважением.
— Хитро… — протянул он. — Это как… как Катька, дочка Варвары Павловны.
Я поперхнулся остывшим кофе.
— Катька? Поясни.
— Ну да. С виду — тихоня, бантики, кукла фарфоровая, только на полку ставь. А попробуй у нее кубик отбери — так ущипнет, что синяк неделю сходит. И ведь не заплачет, только зыркнет исподлобья, как волчонок. Крепкая она.
Рассмеявшись, я одобрительно хмыкнул:
— Зришь в корень, Прохор. Твоя аналогия точна. Наша заказчица тоже… с виду нежнейший саксонский фарфор, а внутри — кремень, о который можно