Отец этого не знал. Не знал он и о том, что Алеша иногда пропускал занятия.
… — Курашев, ты почему вчера не был в школе? С начала учебного года у тебя больше всех пропусков. Не удивительно, что ты имеешь уже две двойки.
Алеша молчит.
— Что ж ты молчишь? — Голос учительницы теплеет. — Алеша, что с тобой, ведь ты хорошо учился?
Алеша смотрит на черную, изрезанную поверхность парты. Что ответить? Разве расскажешь чужим людям, что отец пьет теперь почти каждый день, что мачеха задергала Алешу, груба с ним…
Молчание длится долго. Оно становится осязаемым, тяжелым. Оно гнетет ребят.
— Можно я скажу? — Коля Кучеров поднял руку.
— Говори, Кучеров.
— Его мачеха заставила окапывать на зиму деревья и возить на тачке навоз, а в школу не пустила.
— Алеша, это правда?
Алеша молчит. И зачем только сказал об этом Колька!
4
В ЭТУ ЗИМУ снег так и не выпал. Под непрерывными дождями мокли черные деревья. Побуревшие листья лежали на непросыхавшей земле. Море стало мрачным. Стремительно набегали на берег высокие гряды волн.
Для Алеши это было плохое время. Отец и мачеха продолжали ссориться. Дома было скучно и неприютно. Часто, когда кончались уроки, Алеша подолгу бродил по берегу. Там, вдали, где был край моря и начиналось унылое зимнее небо, Алеша видел паруса рыбачьих баркасов или очертания теплоходов.
Здесь было спокойно и хорошо. Не хотелось идти домой, где в каждом слове отца и мачехи чувствовалась взаимная отчужденность и неприязнь. Но идти было нужно.
Однажды вечером встревоженный отец показал ему странной формы инструмент.
— Не ты принес этот ледоруб?
— Нет. — Алеша взял в руки полумолоток, полутопорик на длинной ручке. — Я такого никогда не видел.
— Это ледоруб, альпинисты вырубают им ступени в ледяных склонах гор, — сказал отец. — Я нашел его в столовой у камина.
Кто-то побывал в доме. На террасе были следы ног. Грязная подошва четко отпечаталась на крашеном полу комнаты. Но дверь была заперта на ключ, замок цел и в доме ничего не пропало. Все это было очень странно. Вор? Очевидно, нет. Но кто же тогда?
Впрочем, у Курашева было на этот счет свое мнение. Узнав, что ледоруб принес не Алеша, он презрительно бросил жене:
— Это все твои штучки. Мало того, что ты вечерами где-то болтаешься, уже домой гостей стала приводить…
Зоя была оскорблена. Она стала кричать, что не виновата, что никто к ней не приходил и не оставлял эту «чертову кочергу» и что она не позволит себя позорить.
Не дожидаясь конца перебранки, Алеша стал проверять, целы ли его сокровища. Альбом с иностранными марками и новенький спиннинг, подаренный ко дню рождения отцом, были на месте. Не было главного: кавказского кинжала в серебряных ножнах. Отец нашел его среди развалин, когда восстанавливал дом. Кинжал был детский. Такие кинжалы носят ребята на наборном ремешке горского костюма.
А теперь кинжал исчез. Алеша обыскал все уголки дома, но напрасно — кинжал исчез бесследно.
— Что за нелепые шутки, черт возьми, — сердился Курашев. — Если это вор, то почему он не взял ничего ценного, а если шутник… глупая шутка. И причем здесь ледоруб? Кто ходит по побережью Крыма с ледорубом в руке? Странно все это…
На другой день Курашев купил овчарку с классической кличкой — Полкан. Вдвоем с Алешей они целый вечер сколачивали Полкану будку.
Две недели прошли спокойно. Полкан бегал, позванивая цепью, от будки до края террасы. На редких прохожих он лаял с такой яростью, словно это были его личные враги. Нарычавшись вволю, пес укладывался у крыльца, греясь на неярком зимнем солнце и выгрызая блох из спутанной рыжей шерсти.
Как-то ночью Курашева разбудил неистовый лай собаки. Гремя цепью, Полкан яростно бросался на кого-то. Курашев вскочил с кровати и выбежал на крыльцо. Тьма была непроглядная. Он схватил пса за ошейник, погладил его. Полкан дрожал, шерсть на нем стояла дыбом. В наступившей тишине послышались вдалеке осторожные шаги. Вот зашуршали листья, хрустнула ветка. Курашев бросился туда. Остановился, прислушался. Никого. А если и был кто-нибудь, то уже исчез во тьме зимней бесснежной ночи. Нет, не найти, не догнать. Слишком темна ночь.
Утром Курашев мелко изрубил свинец, набил патроны и зарядил картечью оба ствола охотничьего ружья. Ночами спал тревожно, просыпаясь от каждого шороха.
Думы его были невеселы. Все складывалось не так, как он хотел. Жена оказалась пустым и вздорным человеком. Жить с ней тяжело и нерадостно. А хуже всего то, что для Алеши не удалось создать семью. Никогда не сможет эта женщина заменить ему мать. А тут еще кто-то следит за домом. Зачем?..
* * *
Моросило. Поеживаясь от промозглой сырости, Алеша, Коля Кучеров и Генка Яшин шли из школы домой.
— Алеша, я вот чего хочу спросить: правда, что тебя мачеха бьет, голодом морит? — Коля с сочувствием посмотрел на Алешу.
Тот ответил быстро, будто и сам об этом только что думал.
— Ну, бить-то она меня не бьет. А вообще, мачеха есть мачеха. Как в сказке. — Он невесело улыбнулся. — Когда отца нет, она все злится на меня, каждым куском попрекает, а как отец на порог — давай причитать: «Алешенька не ест ничего, Алешенька, выпей чайку». А какое там «не ест»… Оставит мне кусок хлеба и холодную картошку, остальное запрет. Отцу пожаловаться? Скандал будет. И так каждый день скандалы чуть не до драки.
Генка от возмущения даже заикаться стал.
— А т-ты что же молчал до сих пор? А еще друг называешься! Завтра расскажем об этом в школе, вызовут твою Зою и покажут ей…
— Нет, ребята, жаловаться я не буду. Все равно мне здесь не жить. Я давно бы драпанул, да денег нет.
— Давайте смотаемся вместе, — предложил Генка. — Двинем в Одессу, поступим юнгами на пароход и пойдем в дальнее. Ух, будет мирово!
— Алеше жить худо, мачеха его совсем заела, а ты сочиняешь: юнга, пароход. Ну кто тебя примет на пароход? Принимают с шестнадцати, а тебе двенадцать. Тоже мне, путешественник…
Они подошли к дому Курашевых. Ребята попрощались с Алешей и пошли дальше.
Алеша открыл калитку, ожидая, что Полкан с лаем бросится к нему, норовя лизнуть в лицо. Но возле дома было тихо. Алеше стало страшно. Предчувствие чего-то недоброго сжало ему сердце.