Листы дела быстро пополнялись. Но самое главное было неизвестным. Вадим Дронов оставался без вести пропавшим.
— Ничего, ничего определенного, Алексей Николаевич, — докладывал Колосов через две недели прокурору. — Все туманно и, как пишут в детективных романах, загадочно.
— А как с Гаранцевым? Установили, где он?
— Он по путевке райкома комсомола поехал в Кустанайскую область. Пробыл там полтора года, за хорошую работу был награжден медалью. Из Кустаная выбыл, но, куда точно, неизвестно. В октябре прошлого года приезжал в Москву, но, где останавливался, узнать не удалось. Бабушка, у которой он жил в Москве, когда учился, умерла. Соседи ее сказали, что Леша заходил и говорил, что собирается на какую-то сибирскую стройку. Виделся ли он с Дроновым — неизвестно. Вот, пожалуй, и все. А Баранцев нужен, очень нужен. Посещение Дронова каким-то неизвестным и исчезновение Дронова совпадают по времени с приездом Гаранцева в Москву. Чем черт не шутит… У Дронова ведь были какие-то счеты с ним.
— Что думаете делать дальше? — спросил прокурор. — Искать, — коротко ответил Колосов.
А еще через неделю Колосов на свой запрос, посланный, как он считал, «на всякий случай», получил ответ, что Гаранцев Алексей Григорьевич находится в исправительно-трудовой колонии, куда он был заключен по приговору одного из московских народных судов за разбой.
В этом деле все было предельно ясно. Гаранцев ночью остановил в районе Якиманки двух женщин, втолкнул их в подворотню, мимо которой они проходили, снял с них часы и кольца. А через несколько минут его задержал постовой милиционер, обративший внимание на воровато оглядывавшегося молодого человека, слишком быстро шагавшего по набережной Москвы-реки. У Гаранцева отобрали разбойные трофеи, и уже через три недели суд вынес ему приговор.
Все это случилось в день, который Людмила Васильевна Дронова запомнила на всю жизнь, 13 октября, в день, когда исчез ее сын Вадим Дронов.
— Необыкновенно странное совпадение, — раздумывал Колосов, — посмотрим, как он будет вести себя на допросе.
— Это, действительно, очень интересно, — резюмировал прокурор доклад Колосова. — Немедленно поезжайте в колонию.
Под мерный стук колес поезда думалось легко. А думать Колосову было над чем. Что могло толкнуть на разбой Лешу Гаранцева — комсомольца, добровольно поехавшего на целину и заслужившего за отличную работу медаль? Причастен ли Гаранцев к убийству Дронова? Почему он говорил, что таких, как Дронов, надо бить? Не свел ли он с ним какие-то давние счеты?
На все эти вопросы Колосов не мог найти ни одного удовлетворительного ответа.
Начальник колонии был очень удивлен, услышав, что Гаранцев подозревается в убийстве.
— Могу дать этому заключенному самую хорошую характеристику, — сказал он. — Ведет себя отлично, работает, как нельзя лучше. Ни в одном предосудительном поступке не замечен. В общем, товарищ следователь, — закончил начальник колонии разговор с Колосовым, — ничего, кроме хорошего, о Гаранцеве сказать не могу. Видимо, человек по-настоящему решил исправиться.
Любезно предоставив Колосову свой кабинет, начальник колонии приказал вызвать Гаранцева.
Минут пятнадцать спустя в кабинет вошел молодой человек в брезентовых брюках и телогрейке.
Испытующе посмотрев на Колосова, он спросил:
— Вы меня вызывали?
Вызывал. Ведь Гаранцев Алексей вы?
— Я.
Лицо Гаранцева показалось Колосову знакомым.
«Где я мог его видеть? — быстро перебирал он в памяти дела и события, задавая в то же время Гаранцеву ничего не значащие вопросы. — Где? Где?..»
И вдруг Колосов вспомнил и чему-то улыбнулся.
— А знаете ли, Гаранцев, зачем я вас вызвал?
— Даже не догадываюсь.
— Не догадываетесь? Тогда придется сказать. Мы ведь вас подозреваем в убийстве.
— В убийстве? Но я никого не убивал.
— Возможно, возможно. А у нас есть кое-какие данные, что вы причастны, я бы сказал даже весьма причастны, к делу о бесследном исчезновении Вадима Дронова. Вы ведь знали такого?
Гаранцев вздрогнул.
Колосов извлек из дела объемистый пакет и вытащил несколько фотографических снимков.
— Прошу ознакомиться вот с этими данными. Они, по-моему, достаточно убедительны. Вот взгляните — это еще совсем юный Дронов после окончания седьмого класса. Вот он, уже постарше: банкет по поводу окончания десятилетки. А это один из последних снимков, сделанный за месяц до исчезновения Вадима. Внимательно посмотрели? А сейчас я вам объясню, как все это увязывается с вашей причастностью к этому темному делу, — продолжал Колосов, вытаскивая что-то из своего чемодана. — Посмотрите на этот предмет. Нет, не с этой, с противоположной стороны. Да смотритесь без опаски, ведь это обыкновенное зеркало из бритвенного прибора. Ну? Узнаете бесследно исчезнувшего? — и Колосов весело рассмеялся.
— Узнаю, — буркнул Дронов-Гаранцев. — Но не думайте, что это была какая-то афера. Я расскажу вам все подробно…
* * *
— Алексей Николаевич, телеграмма от Колосова, — доложила секретарь, передавая прокурору бланк.
Телеграмма была краткой: «Дело раскрыто тчк-Вы-езжаю тчк Прошу пригласить завтра двенадцать Дронову».
Алексей Николаевич вертел в руках телеграмму.
— Очень интересно… Раскрыто… Но как он умудрился?
На следующий день Колосов возвратился из командировки и, наскоро позавтракав, пришел на работу.
Не успел он снять плащ, как ему принесли пакет. Колосов разорвал его и прочитал следующее: «Гаранцев Леонид Григорьевич 1940 года рождения работает на Красноярской ГЭС, проживает по адресу…» В пакете также были различные документы и характеристика Гаранцева с места работы.
«Вот, объявился и настоящий Гаранцев», — подумал Колосов и пошел к прокурору.
— Быстро вы, однако, вернулись. Ну, как установили, кто убил Дронова?
— Установил, Алексей Николаевич. Подлинными убийцами, но, так сказать, в переносном смысле слова являются родители Дронова.
— Что вы такое говорите? Нельзя ли яснее?
Кто-то нетерпеливо постучал в дверь. Вошла Дронова.
— Меня приглашали зайти сюда. Неужели есть что-нибудь новое?
Колосов ответил:
— Есть новости, и их немало. Но, поскольку для вас важнее всего одна, прошу взглянуть сюда.
И Колосов протянул Дроновой небольшую фотокарточку.
Дронова вскрикнула:
— Он жив?! Ради бога, что с ним?
— С ним? Он осужден за разбой. Его арестовали 13 октября, в тот самый, памятный для вас день. Я вас прошу успокоиться, — добавил Колосов, когда Дронова закрыла лицо руками. — Идите домой, а завтра я вам все расскажу.
— Что вы собираетесь рассказать Дроновой? — спросил прокурор после того, как она вышла.
— Я скажу ей, Алексей Николаевич примерно следующее.
— Нет ничего, Людмила Васильевна, губительней для детей, чем слепая любовь родителей. Вы и ваш покойный муж сделали все для того, чтобы испортить сына.