Ему доверили самые трудные и ответственные дела по дому, и он с гордостью отмерял муку, всыпал ее в квашню, замешивал на теплой воде тесто, мочил сухари для закваски. Еще затемно он разжигал в печи огонь и деревянной веселкой отбивал тесто, которое постепенно набухало, делалось бархатистым. Пахло дымком от пылавших в печи поленьев; он подбрасывал еще.
Продолговатые куски теста белели на столе. Брезжил рассвет за окном. Небо в направлении Транего понемногу светлело. Звезды сделались сначала бесцветными, водянистыми, а потом и вовсе угасли, как свечи от дуновения ветерка. Франческо вышел во двор. Подняв глаза к небосклону и медленно обведя его взглядом с востока на запад, к темневшим в бесконечной дали горам, он не нашел уже ни одной звездочки. Каждый раз, когда Франческо глядел в небо, сердце его переполнялось неизъяснимым чувством; возникало по-христиански простое понимание самого себя. Вокруг стояла глубокая тишина, в которой едва различим был шелест листвы на деревьях, словно журчание воды среди камней. Послышались гулкие удары колокола. Франческо перекрестился и, возвратившись к печи, переворошил пылающие дрова, чтобы скорее прогорели. Затем выгреб угли, очистил под и подошел к окну взглянуть на горные вершины в первых лучах солнца. Глаз невольно подметил голубизну неба и нежный розовый отблеск на скалах.
Чтобы хлеб получился как следует, необходимо тщательно протопить печь. Как славно дышится у окна в эти минуты ожидания! Он брал лопату и сажал сырое тесто глубоко, на раскаленные кирпичи, после чего убирал на место решето с помелом, корзины и подметал пол. Нужно было открыть затворку и выпустить из печи накопившийся в ней пар. Сразу же по пекарне распространялся влажный запах теста. Тогда, чтобы заморить червячка, Франческо жевал хлеб или что-нибудь еще.
Дом понемногу просыпался. Над головой раздавалось шарканье отцовских подошв, шлепанье тапочек и стук каблучков; слышался звон воды, льющейся в таз, потом решительные шаги сестры Орсолы и скрежет металлических петель на открываемых окнах.
Кто-то, почуяв, наверное, запах свежего хлеба, вприпрыжку сбежал по лестнице. Дверь тихонько отворилась.
— О, Чечилия! — промолвил Франческо.
— С добрым утром, — ответила она и прислонилась к дверному косяку.
— Если за хлебом, то еще рановато, — ласково сказал Франческо, продолжая что-то делать.
— Я поглядеть, как вы его печете, — сказала девушка.
Приблизив фонарь к печному отверстию, они стали смотреть на пышные золотистые буханки.
— Как красиво! — проговорила Чечилия, сложив вместе ладошки.
Она присела на скамью, но не затем, чтобы дождаться свежевыпеченного хлеба, а словно почувствовав нечто, способное перевернуть всю ее жизнь. Франческо сидел напротив и смотрел ей в лицо, как ясновидец, читающий в глазах людей мысли и чувства.
Просто и откровенно он поведал ей об их главной надобности: доверить дом со всем имуществом честной, терпеливой женщине, чтобы возглавила хозяйство. Им много не нужно, но Тициан, уже прочно завоевавший себе известность среди венецианской знати и могущественных иностранцев, нуждался в женской помощи. Чечилия будет иметь все, что может желать честная женщина: стол, достойную своего положения одежду, плату и комнату.
Вначале Чечилия даже покраснела от неожиданности, но тут же взяла себя в руки, выпрямилась и, молча выслушав Франческо, попросила дать ей подумать. Нужно было соблюсти все правила. Франческо поговорит с Грегорио, а она с отцом. Женщина, которая уезжает из дома далеко и надолго на работу к двум мужчинам, нуждается в заступничестве.
Франческо убрал заслонку, чтобы проветрился готовый хлеб, и приготовил корзины. Сунув в печь деревянную лопату, он вытянул три буханки и положил их в маленькую корзинку:
— Отнесите это наверх, Чечилия, а после сходите за молоком и сыром.
Он пытался угадать, что скажет Алоизий, ее отец, в ответ на предложение.
Цирюльник Алоизий, простой и скромный человек, обладавший красивым звучным голосом и потому певший в церковном хоре, мог, разумеется, и отказать, но это значило лишить дочь счастливой возможности в жизни. А вечером Грегорио уже рассказывал, что Чечилия решилась на все сама. Через несколько дней, сложив вещи в дорогу, она могла ехать.
Орса, выслушав ответ Грегорио, разделила с ним радость. «Чечилия будет умной и преданной хозяйкой в вашем доме», — сказала она и ушла, словно не желая больше говорить об этом. Прошло несколько недель. Франческо успел посетить копи в Ауронцо и Подестаньо. Проверив реестры и убедившись, что дела в полном порядке, он объявил Чечилии об отъезде. Весь долгий путь до Венеции они проделали почти в полном молчании.
В венецианский дом Тициана девушка вошла, утомленная дорогой, и тут же скрылась в кухне, словно кошка, нашедшая убежище, отказавшись сесть за стол, хотя Франческо пригласил ее — и в Пьеве она всегда обедала вместе со всеми. Ей предстояло еще привыкнуть к городской жизни, торговым лавкам и разговорам местных женщин. В воскресенье братья повели ее на службу в собор Сан Марко, и там, под сводами куполов, покрытых золотой, красной, изумрудной, голубой и аметистовой мозаикой, Чечилия окончательно поверила в то, что приехала в Венецию.
Конельяно
Мысль, что придется отправиться месяца на два в Конельяно и там расписывать фресками фасад Скуола ди Санта Мария Нова[61], распаляла фантазию Тициана.
В награду за работу монахи обещали ему дом и кусок земли близ Арфоссо, где он сможет отдыхать, утомленный венецианским сирокко. Уже с конца апреля этот ветер гнал с лагуны на город зловоние, от которого пропадал всякий аппетит. Дышалось с трудом, рубаха назойливо липла к телу.
Приятная возможность поработать в Конельяно наполняла душу радостью и уверенностью. Он посоветовался с Франческо. Теперь, когда в доме появилась хозяйка, можно было смело уезжать. Да и Чечилия в его отсутствие, может быть, решится наконец выйти из своих комнат и станет жить вместе со всеми.
Франческо убедил Тициана ехать, помог ему сложить в баул кисти, краски и бумагу, просил присылать известия о работе и здоровье.
На заре Тициан тронулся в путь. Выехав за Местре и взобравшись на Терральо, карета катилась навстречу собиравшемуся над Монтелло ненастью: там уже клубились бело-зеленые густые тучи. Едва въехали на двор почтовой станции Мольяно, как разверзлись хляби небесные и хлынул ливень. Через окна конюшни Тициан видел сплошную стену дождя, нещадно хлеставшего по крыше, по окрестным полям. Потом тучи словно обожглись о вспыхнувшее в прогалине между ними солнце, подул ветер, и дождь перестал.
Тем временем сменили лошадей, и пассажиры вновь заняли свои