В комнате стало тихо так, что было слышно, как кто-то за стеной закрыл дверь.
— Вы торгуетесь? — спросил Савельев.
— Нет, — ответил я. — Я обозначаю условия управляемости.
— Это ультиматум, — сказал он.
— Это математика, — ответил я.
Председатель долго смотрел на меня.
— Вы понимаете, — сказал он наконец, — что полный контур допуска означает отсутствие страховки?
— Понимаю.
— Ни для вас, ни для тех, кто с вами работает?
— Понимаю.
— И вы готовы?
Я подумал о Вере.
О тех людях в регионе.
О цифрах, которые я видел ночью.
— Да, — сказал я.
Решение не приняли сразу.
Меня отпустили.
Это тоже был знак.
В коридоре меня догнала Вера.
— Что ты сделал? — спросила она тихо.
— Я вышел из роли, — ответил я.
— В какую вошёл? — спросила она.
— В ту, — сказал я, — где нельзя сказать «я не знал».
Она закрыла глаза.
— Тогда ты либо удержишь систему, — сказала она, — либо она сломает тебя.
— Другого варианта нет, — ответил я.
Вечером позвонил Мельников.
— Они обсуждают, — сказал он. — Ты их напугал.
— Хорошо, — ответил я.
— Нет, — сказал он. — Это плохо. Напуганная система действует жёстко.
— Зато честно, — сказал я.
Он помолчал.
— Если они согласятся, — сказал он, — ты поднимешься выше, чем когда-либо рассчитывал.
— А если нет?
— Тогда тебя сделают крайним. Публично.
Я кивнул, хотя он этого не видел.
Ночью я не спал.
Я понимал, что сделал самый опасный шаг из всех возможных — поставил систему перед выбором. А системы не любят выбирать. Они любят воспроизводить.
Утром всё решится.
И кем бы я ни стал —
человеком с полным допуском
или аккуратной жертвой —
возврата к прежнему уже не будет.
Глава 18
Решения наверху никогда не принимаются быстро.
Быстро принимаются только простые решения — те, у которых заранее есть назначенный ответственный. Сложные же решения требуют времени не потому, что их трудно просчитать, а потому что никто не хочет быть первым, кто согласится.
Я ждал три дня.
В эти дни меня не трогали.
Ни звонков.
Ни записок.
Ни «уточнений».
Это была не пауза — это было взвешивание. Система проверяла, не отступлю ли я сам. Не попытаюсь ли смягчить формулировки. Не предложу ли «компромисс», который позволит всем сохранить лицо.
Я ничего не делал.
Работал с цифрами.
Читал отчёты.
Молча фиксировал то, что происходило без моего участия.
И с каждым днём видел: решения продолжают приниматься — хуже, грубее, примитивнее.
Это подтверждало мою правоту.
И одновременно делало её опаснее.
На четвёртый день меня вызвали.
Не на совещание.
Не к председателю.
Меня пригласили в другое здание.
Это здание не было секретным. Его просто не упоминали вслух. Люди говорили: «там» — и этого было достаточно.
Комната, куда меня провели, была небольшой.
Окно. Стол. Три кресла.
В одном сидел председатель.
Во втором — человек, которого я раньше не видел.
Третье было свободно.
— Присаживайтесь, — сказал председатель.
Я сел.
— Это Александр Николаевич Морозов, — сказал он. — Он курирует вопросы стратегического планирования.
Формулировка была предельно широкой.
Морозов смотрел на меня спокойно. Без оценки. Без интереса. Как на элемент схемы.
— Вы поставили нас в сложное положение, — сказал он.
— Я обозначил проблему, — ответил я.
— Именно, — сказал он. — И сделали это публично.
— Я сделал это формально, — сказал я. — В рамках процедуры.
Он слегка улыбнулся.
— Процедуры существуют для стабильных процессов, — сказал он. — Когда процесс нестабилен, процедура становится оружием.
Я кивнул.
— Вы предложили выбор, — продолжил он. — Это нетипично.
— Потому что ситуация нетипична, — ответил я.
Он помолчал, затем спросил:
— Скажите, Лебедев, вы понимаете, чем отличается управление от реакции?
— Управление задаёт направление, — сказал я. — Реакция — гасит последствия.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда скажите: чем отличается управление от вмешательства?
Я подумал.
— Управление работает на горизонте, — сказал я. — Вмешательство — на точке.
Он кивнул.
— Именно, — сказал он. — Сейчас система живёт вмешательствами.
Он посмотрел на председателя, потом снова на меня.
— Вы предлагаете управление.
— Я предлагаю хотя бы его возможность, — ответил я.
Председатель вмешался:
— Вопрос в том, готовы ли мы дать вам соответствующий допуск.
— И в том, — добавил Морозов, — готовы ли вы нести последствия не отдельных решений, а целых направлений.
Он посмотрел мне в глаза.
— Вы понимаете, что это значит?
Я понимал.
Это означало, что ошибки перестанут быть исправимыми.
Что неверный выбор отзовётся не через месяц — через годы.
Что меня перестанут защищать формулировки.
— Понимаю, — сказал я.
— Тогда ответьте, — продолжил он. — Зачем вам это?
Это был главный вопрос.
Я подумал о комфорте, который уже стал фоном.
О провале, который произошёл не потому, что я не знал, а потому что меня обошли.
О людях, которые расплачивались за удобные решения.
— Потому что иначе я буду считать последствия решений, — сказал я, — которые мог бы предотвратить.
В комнате стало тихо.
Морозов откинулся на спинку кресла.
— Это плохая мотивация, — сказал он.
— Почему? — спросил я.
— Потому что она ведёт к выгоранию, — ответил он. — Люди с такой мотивацией либо ломаются, либо становятся циниками.
— Или учатся управлять, — сказал я.
Он усмехнулся.
— Самый редкий вариант.
Решение он озвучил не сразу.
Сначала были условия.
— Мы даём вам контур управления, — сказал Морозов. — Не полный. Но расширенный.
— Что это значит? — спросил я.
— Это значит, — сказал он, — что ваши аналитические выводы становятся обязательными к учёту при принятии решений по ряду направлений.
— А если их проигнорируют? — спросил я.
— Тогда это будет зафиксировано, — сказал он. — С фамилиями.
Это было важнее любого допуска.
— Взамен, — продолжил он, — вы берёте на себя ответственность не за корректность расчётов, а за логику направлений.
— Даже если решения принимаются не мной? — спросил я.
— Именно тогда, — сказал он.
Я понял:
теперь меня будут бить не за ошибки,
а за непредотвращённые решения.
— Есть ещё одно условие, — сказал председатель.
Я посмотрел на него.
— Вам потребуется команда.
— Она у меня есть, — ответил я.
— Нет, — сказал он. — Не такая.
Он сделал паузу.
— Мы переводим к вам часть людей. По нашему выбору.
Я понял.
— Чтобы контролировать? — спросил я.
— Чтобы интегрировать, — сказал Морозов. — Контроль — побочный эффект.
Я кивнул.
— Я согласен.
Формализация заняла неделю.
Новых кабинетов не было.
Новых должностей — тоже.
Были пометки.
Согласования.
Новые маршруты документов.
И главное — изменился тон.
Со мной перестали спорить.
Начали уточнять.
— Вы уверены?
— Это критично?
— А если мы отложим?
Я понял: