Да кто ж придумал эти мелкие пуговицы.
Похуй!
Рву на себя, некогда мне их расстёгивать. А в голове стучит одна мысль: “Моя". Снимаю бретельку. Кожа матовая, белая, тонкие венки просвечивают, и мне пиздец как это нравится. Все эти поджаренные утки с коричневой кожей выглядят как куры-гриль, а Аня — чистая, светлая. Отодвигаю белое кружево в сторону, оголяя розовый сосок.
Прикасаюсь кончиком языка к самой вершинке, и тут же прикусываю его. Никогда никого так не хотел, как её. Сколько раз во сне я мял и ласкал её грудь. Она действительно мягкая, просто охуенная, невозможно оторваться, даже лучше, чем во сне. Довольно улыбаюсь, когда слышу стон. А когда всасываю его, чувствую, как она подаётся вперёд.
Господи, дай мне сил! Или не бога надо просить в такой ситуации?
Перехожу к другой груди, чтобы не обидеть упругую малышку. Повторяю то же самое. Вижу, как Аня уже плывёт. Запускает пальцы в мои волосы, тянет на себя.
Я поддаюсь: интересно для чего.
— Костя, пожалуйста, не надо, — шепчет едва слышно. А у самой глаза закрыты. Мозг ещё борется с телом. Значит, надо сделать так, чтобы мозг совсем отключился.
Задираю юбку, сжимаю тонкую ткань трусиков вместе с её припухшими влажными губками. И тут же целую её приоткрытый стонущий ротик, чтобы уже наверняка.
Отодвигаю ткань в сторону, пальцами скольжу в неё.
Аня подаётся бёдрами вперёд, а руками руку мою держит.
— Кость, Кость… это неправильно… нам не надо.
Пиздец! Вот это контроль над собой, другая бы уже сама на член насаживалась, а эта ещё помнит, почему нам нельзя.
— А мне, кажется, давно пора, — сам не узнаю свой голос. Хрипит, как при ангине. Медлить уже не могу, тяну молнию на ширинке, достаю член и нависаю над ней. Вожу головкой по её складочкам, собираю сок, чтобы скользил лучше. Приставляю головку к её узкой дырочке. Надавливаю.
Аня распахивает глаза, цепляется за мои плечи. Не могу больше сдерживаться, толкаюсь в неё сильнее.
Блядь, какая же узкая!
И до меня доходит.
— Ань, ты наврала? Наврала, что с хомяком своим спишь?
Она кивает. Кусает палец, извивается подо мной. Вижу, что ей больно, но остановиться уже не могу.
Блядь, не люблю с девственницами возиться. Но сейчас даже рад, что она полностью моя будет. И Вани здесь ещё не было. Значит, не так уж и любит его, если до сих пор ему не дала.
Надо ещё презик, не забыть надеть… О чёрт!
Аня нетерпеливо прижимается ко мне, не хочет ждать. Да и я сам с трудом выдерживаю медленный, очень медленный темп. Но хочется, чтобы ей хоть немного было приятно.
— Анюта, потерпи.
Перехватываю её запястья, прижимаю к матрасу. А она, словно камикадзе, обхватывает мои бёдра ногами и двигается мне навстречу. Бесстрашная. А в уголках глаз слезы блестят.
— Дурочка, перестань. Не надо так быстро, — шепчу, а она не слушает.
Как же плотно она обхватывает член, когда вхожу полностью.
Целую её припухшие губы, чтобы хоть как-то отвлечься. Всё-таки надо было разок передёрнуть. Немного успокаиваюсь, и Аня уже затихает. Приподнимаюсь, двигаю привычно бёдрами вверх. Её ресницы дрожат, она прикусывает губу. Снова вхожу и начинаю двигаться в ней.
Наконец, сон превратился в реальность, а ощущение намного сильнее, чем в фантазиях. И хоть я знаю, что девственницы в большинстве случаев не получают оргазма в первый раз, я всё равно держусь до последнего. Хочу увидеть на её лице блаженство. Хочу, чтобы стонала, на других плевать было, уже бы кончил, а с Аней хочется быть лучшей версией себя.
Ещё раз, и ещё тараню её мягкую, нежную плоть. Охуенное чувство. Аня улавливает ритм и начинает двигаться навстречу мне. Ускоряемся даже одновременно.
Она кончает первой, чувствую, как сокращаются мышцы влагалища. Стонет так, что я теряю контроль, кончаю вместе с ней, и неожиданно для самого себя слышу свой стон. Никогда с другими не стонал, и это дико раздражает. Ненавижу потерю контроля. Но вообще похуй.
ЧАстое дыхание, бешеное биение сердца — это был самый охуенный секс за последние… да вообще за всю жизнь похоже.
Аня открывает глаза, шумно выдыхает, смотрит немного удивлённо. И только сейчас до меня доходит.
— Анют, я не успел надеть презерватив.
Глава 19. Эгоисты неисправимы
Как же хочется сказать ему, чтобы просто помолчал. Хочу насытиться нашей близостью.
В голове всё ещё плывёт.
Я будто дотянулась до звезды. И пролетела миллионы световых лет. Ощущение безграничного удовольствия и невесомости. Костя продолжает целовать меня. Не хочу сейчас думать ни о правилах, ни о том, что хорошо, а что плохо. Я итак слишком долго была хорошей девочкой, старалась быть непохожей на свою семью.
— Малышка, какая же ты вкусная, — шепчет Костя и целует мне шею. И я снова хочу повторения. Хочу быть его малышкой. У меня даже мурашки по спине бегут от этих мыслей и его слов.
— Хочу тебя ещё, — он продолжает шептать мне на ухо приятные слова.
Раздевает меня, продолжая целовать и трогать. А я таю, горю и снова таю от его прикосновений. Тоже хочу ощутить его кожу под своими ладонями. Сначала избавляюсь от его рубашки, потом от брюк. Снимаю с него боксеры, Костя уже снова возбуждён.
Мы не можем оторваться друг от друга ни на секунду. Я не помню ни про Наташу, ни про Ваню. Да и зачем он мне, если Костя рядом и называет своей малышкой. Сердце каждый раз сладко сжимается и трепещет, когда думаю, что мы наконец вместе. А его губы реальные.
Костя переворачивает меня на живот, поднимает бёдра и входит сзади. Заполняя собой, вымещая мысли из головы. Ни о чём не могу думать, только о том, как он двигается во мне, как врезается. Влажные шлепки разносятся по спальне. Это так дико и в то же время возбуждающе. Пошло и прекрасно. И теперь я начинаю верить в его обещание затрахать до смерти. А я буду только за. Напрягаю мышцы влагалища и слышу, как стонет Костя. Он двигается всё яростнее, переходя от размашистых движений к коротким и резким. И снова нас накрывает одновременно. Я, кажется, даже кричу. Но в голове такой туман, что я не осознаю кричу в реальности или в собственных мыслях.
Мы приходим в себя ближе к десяти часам вечера. Как пролетели четыре