В первые дни Чарли старался не задерживаться на вилле — с утра выходил и гулял по пыльным дорогам или стоял у фонтана в саду, осмысляя странные слова Аббатисы о его отце, о нем самом, о том, что ему суждено свершить. Он не говорил об этом никому, даже Комако и Марлоу, а просто вглядывался в небо, желая позабыть обо всех тревогах. Но темная истина не желала исчезать, окрашивая все окружающее в мрачные багровые тона. Рядом с прачечной он нашел выбивающийся из почвы побег золотого вяза, чем-то похожего на то огромное дерево, что росло на острове в Карндейле. Иногда он спускался в подземное помещение, где в окружении цветущих веток спокойно спала Дейрдре, и, положив руку на ее холодную щеку, размышлял о судьбе и о том, что не обязательно должно сбываться то, о чем все говорят.
Кейрасс держался рядом с Элис, забираясь ей на колени или путаясь под ее ногами во время обеда и щурясь всеми четырьмя глазами от удовольствия, когда та гладила его по шерстке.
Элис же, после того как из нее удалили пыль, несмотря на общую слабость, наслаждалась вновь обретенным ощущением целостности. Мысли ее постоянно возвращались к Адре Норн и к матери, жизнь которой испортила эта ужасная женщина, до сих пор разгуливающая где-то на свободе и не испытывающая ни малейшего сожаления по поводу содеянного. Чтобы совсем не завязнуть в грустных мыслях и хотя бы немного отвлечься, Элис, засучив рукава, вместе с Лименионом восстанавливала каменную кладку на балконе. Ей нравилось ощущать здоровую боль в мышцах в конце дня, было приятно погружаться в сон без всяких сновидений.
Кэролайн Фик проводила дни в плетеном кресле на солнце, оправляясь от раны в боку. Свой протез она держала отстегнутым и дни напролет читала. Однажды из Эдинбурга пришло письмо от ее брата Эдварда, в котором, в частности, писалось: «Дарогая Каролайн. Я щаслив, што ты щаслива. Я роботаю каждый ден. В лафке фсе спакойно. Как там малышы?» Отложив письмо, она заплакала.
На деревьях зрели плоды. В сад вернулись птицы.
Дни удлинялись.
И все всегда возвращалось к Марлоу, к Чарли и Марлоу. Они не расставались с утра до вечера, почти не разговаривали. Просто удивлялись тому, что снова нашли друг друга, и были благодарны судьбе за это. А под вечерним солнцем, после ужина и мытья посуды, они выходили к разбитому фонтану в центре сада, где под жужжание насекомых в цветах уже отдыхали сонные Рибс, Джета, Оскар и Лименион. Иногда к ним присоединялась Комако, спускавшаяся из своей пещеры на холмах. Все они были живы и вместе. Их лица и руки освещало теплое солнце, и они откидывались назад, в тень ветвей над головой. Рибс кидала клочки травы в волосы Оскара. Лименион фыркал и тяжело дышал. Джета тихонько напевала какую-то цыганскую песенку из своего детства. Чарли чуть ли не впервые в жизни ощутил томность лета, тем более сладкого от осознания того, что, как и детство, как и сама невинность, оно не может длиться вечно.
Эпилог. Александрия, Египет
Несмотря на раннее утро, стояла жара. За час до того, как должны были проснуться обитатели дома, взобравшийся на крышу мальчишка пошарил за пазухой и достал три кошелька, которые всегда носил с собой. Расстегнув их, он вывалил содержимое на заранее расстеленную ткань.
В первом хранился отрезанный палец. Во втором — перевязанный веревкой локон черных волос. В третьем — последняя фаланга пальца цвета чая с ноги старика.
Кусочки мертвых.
Потом, достав разбитое ручное зеркальце, мальчик изучил свое лицо: мрачные глаза, рот, сурово сжатые губы, толстый белый рубец на левой щеке.
Затем двумя пальцами он легонько коснулся всех предметов по очереди: пальца, локона, сморщенного пальца ноги. Очень быстро, после чего повторил движения, не сводя глаз с помутневшего стекла. Как всегда, все началось с лица. После резкой, пронзившей его боли его черты расплылись, словно отражение в воде, в которую бросили камень, а потом замерцали, каждый раз меняя свой вид. Старый нищий, беззубый, слепой на один глаз, умерший на улице две зимы назад, у которого он отрезал палец ноги. Француженка с маленьким красивым ртом, утопившаяся в гавани, чей мокрый локон ему удалось состричь до приезда полиции. Здоровенный каменщик, которому много лет назад сломали и плохо вправили нос, жестокий и творивший всякие непотребства с женщинами; его двадцать семь раз ударили ножом в переулке и оставили умирать, но он распахнул глаза от невыносимой боли, когда мальчишка решил отрезать его палец.
Лица сменяли друг друга, освещаемые восходящим солнцем.
Ибо он был обращателем с талантом изменения облика плоти. Он знал, что в мире существуют другие таланты, но пока что не встречал ни одного. Его звали Ясин аль-Ашур, ему было четырнадцать лет. Худой и голубоглазый, как некогда его собственный отец, с пяти лет он жил на улицах Александрии и служил подмастерьем, но помнил, что отец его был исследователем-англичанином, умершим от лихорадки еще до того, как служанка этого дома родила ему сына — по крайней мере, так ему говорили. Был он зачат по любви или по принуждению, никто уже не расскажет, ведь матери теперь тоже нет в живых. Она происходила из священного племени, кочевавшего в песках к востоку от Красного моря от одного сухого русла до другого и жившего по древним обычаям, а мальчишка сам по себе ни за что не мог бы найти это племя, даже если бы очень хотел. Но он и не хотел. Обитатели переулка звали его просто «мальчишка-англичанин». Он жил в доме своего хозяина, ювелира Камаля аль-Ашура, и вместе они были одними из последних агносцентов.
Почувствовав руку на плече, он обернулся. Медные лучи восходящего солнца падали сквозь деревянную решетку на его руки и руки опустившейся на колено жены его хозяина.
— Камаль хочет тебя видеть, — сказала она. — Пойдем.
Ювелир сидел перед туалетным зеркалом и даже не поднял головы при их появлении, а только раскинул в стороны толстые руки. Жена приблизилась к нему, сняла с него халат и положила на кровать, вышла и вернулась с тазиком теплой воды. После она принесла поднос с кофе, и аль-Ашур выпил его, пока женщина терпеливо стояла в стороне. Потом он вымыл лицо и руки, просушил их полотенцем, разгладил и