Большая часть времени уходила на тяжелую работу по восстановлению виллы. Эбигейл провела тыльной стороной ладоней по щекам и, ощутив выступающие вены, подивилась следам, что годы оставили на ее теле. Волосы она по-прежнему зачесывала назад, оставляя открытыми лицо и шею, а глаза прикрывала повязкой. Как всегда, ради детей. Старая повязка, подарок, сделанный благодетелем много лет назад, пропала, когда на них напал Джейкоб Марбер, во время пожара в Карндейле. Теперь же это была обычная черная ткань, купленная на рынке в Палермо во время сбора припасов для долгой поездки в Агридженто.
Дойдя до каменного фонтана в центре сада, она остановилась. Все дорожки, словно спицы колеса, сходились здесь. Под благоухающими гибискусами и магнолиями стояла гнилостная вонь, напоминающая тяжелый смрад скотобойни. Эбигейл повернулась к ней лицом.
— Мистер Чековиш, пожалуйста, скажите Лимениону, чтобы он отошел от фонтана.
Со стороны скамейки слева от нее раздался шум, и мальчишеский голос зашипел:
— Лименион! Я же говорил тебе не ходить туда. Это неприлично. — И тут же с сожалением обратился к ней: — Мне очень жаль, мисс Дэйвеншоу, честное слово. Просто ему нравится держать ноги в воде. Ему здесь так жарко.
— Р-рух, — произнес голем.
Послышался звук шевелящейся грузной плоти.
— Возле сарая садовника стоит бочка с водой, Лименион, — строго, но без раздражения сказала Эбигейл.
Она подумала о том, как храбро вело себя это существо во время того страшного осеннего пожара, как оно пожертвовало собой, сражаясь с Джейкобом Марбером, и как было разорвано на куски. В последние дни их пребывания в Палермо Оскар исчез, а потом появился с обновленным Лименионом. Она не стала спрашивать, откуда взялся материал для обновления.
Сам Оскар тоже изменился. Он будто взял на них с Лименионом ответственность за безопасность других детей и на удивление серьезно подошел к своей роли. Он все еще отличался некоторой робостью и нерешительностью, но теперь в его голосе все чаще звучали стальные нотки. В свои тринадцать лет он уже столкнулся с невиданными для многих ужасами и выжил. Как бы то ни было, он навсегда потерял невинность и уже никогда не обретет ее вновь.
«Как и все они, — с досадой подумала Эбигейл. — У них никогда не было настоящего детства».
— Джубал и Мередит почти закончили восстанавливать стену, как вы и просили, — сказал Оскар. — Лименион помогает. Я знаю, что они оба клинки, но они еще маленькие, долго не выдерживают. Скоро стена станет достаточно прочной, и под нее будет трудно сделать подкоп. Лименион думает, что это была собака. И еще, мисс Кроули просила передать, что в кладовой снова не хватает муки и соли. Она сказала, что повозка опаздывает, и хотела спросить вас — может, ей подыскать нового бакалейщика?
До города было около часа езды. Эбигейл покачала головой:
— Мисс Кроули привыкла к английскому расписанию. Думаю, нам всем придется привыкать к сицилийским порядкам.
— Р-р-р-р, — согласился Лименион.
— А что насчет мистера Овида? Есть какие-то новости?
— Сегодня утром из города на почту прибежал посыльный мальчишка из лавки. Чарли прибыл в Эдинбург, он в безопасности. Больше никаких подробностей.
— И ничего про надпись? Или про женщину-алхимика, которая может нам помочь?
— Наверное, он написал письмо сразу же, как приехал, — задумчиво ответил Оскар. — Ну, знаете же, как он обычно пишет. Так вот, эта записка еще короче. Но… мисс Дэйвеншоу…
— Да?
— Утром Лименион нашел кое-что у стены. Кое-что… неестественное.
Эбигейл заинтересованно повернулась к нему.
— Может, это была собака… Или раньше была. Одна из тех диких собак с холмов. Трудно точно сказать. У нее не было головы. И что-то впилось в нее, разорвало на части. Там, откуда я родом, сказали бы, что это дело рук волков. Вот только внутренности никто не съел, мисс Дэйвеншоу. Их просто… вытащили и разложили вокруг убитой. Словно… предупреждение.
Эбигейл вдруг охватила тревога. Нащупав выступ каменного фонтана, она села и провела рукой по прохладной водной глади.
— На Сицилии нет волков, мистер Чековиш. Где сейчас эти останки?
— До сих пор там. Я не хотел к ним прикасаться. Что-то в них мне показалось… неправильным. Как думаете, что это могло быть?
— Может, ничего особенного, — сказала она тихо.
Слева от нее, будто лошадь после скачки, тяжело пыхтел Лименион. В разрушенном бальном зале виллы кто-то заиграл на старой пианоле, и по саду разнеслась жутковатая нестройная мелодия. Эбигейл подумала о тайной комнате под прачечной, с древними рунами и резными изображениями талантов, и о бродящих за стенами диких собаках. Подумала о привезенных из Англии детях со слабыми, еще не до конца оформившимися талантами и о том, как Сьюзен Кроули суетилась над ними, словно заботливая мать. Это должно было быть безопасное, надежное место.
Она встала, ощущая внезапно накатившую усталость.
— И что мне делать с этими останками? — спросил Оскар.
— Закопать, — ответила Эбигейл. — Закопайте там, где никто не найдет.
***
Повисев на руках, Комако Оноэ спрыгнула с железных перил, ощущая, как в лицо бьет утренний барселонский дождь, и беззвучно приземлилась на булыжную мостовую.
В зубах она сжимала нож.
Человек с черной собакой — злой талант, которого здесь называли el Vicari Anglès[1], — уже скрылся за углом. Несмотря на дождь, небо было светлым, и Старый город с его каменными кварталами и неровными улицами казался Комако странным. Лучше всего она изучила его в темноте. Щурясь от света, она то и дело подносила руку к лицу. Мелкий дождь превращался в липкий туман.
На плечах ее лежал темный, пропитанный дождем плащ, ноги путались в мокрых пурпурных юбках. Сыпь на руках прикрывали перчатки. Заплетенные в тяжелую, похожую на кнут косу волосы скрывались под плащом. Комако присела, прислушиваясь. В столь ранний час узкие извилистые улицы Готического квартала Барселоны, к счастью, были пусты. Она хорошо усвоила, что в это время одинокая девушка многим могла показаться легкой добычей, а у нее не было ни минуты, чтобы учить мужчин уважению.
Хотя это навряд ли представляло для нее какие-то трудности.
Она выслеживала «английского викария» уже две недели, ночь за ночью. Говорили,